Эта вторая фигура — черная, в черной, мешковато обвислой спецовке, с головой, словно вдавленной в плечи, с кулаками, сжатыми за спиной, — эта фигура в тени. Лица не видно, но по тому, как пригнулась фигура, намереваясь и не смея совершить прыжок, по тому, как сжаты кулаки за спиной, — читается темная, густая злоба.
Вот, собственно, все, что увидел Симахин на этом внешне скупом полотне. Увидел молодую работницу, остановившуюся у входа в цех. Увидел в тот момент, когда она обернулась, услыхав тяжелое, сдавленное дыхание. Обернулась и преградила дорогу. И вспыхнул спор. Даже не спор — поединок. В гневной непримиримости девушка протянула руку перед собой, и тот, кто пытался ей угрожать, не смеет приблизиться, должен отступить в бессильной злобе.
Но не только это увидел Симахин. Он увидел девичье лицо — открытое, округлое, чуть наивное. Припухлые, юные тубы. Эта юность и в чистой линии лба, и в легкой закругленности бровей, и в том глубоком, порывистом дыхании, которое приподымает грудь. Эта юность подсказывает и веселую, добрую улыбку, и беззаботный, лучистый взгляд... Но девушка сдвинула брови, первая складка перерезала лоб, а в глазах — сквозь презрение, сквозь гнев — зреет и мужает сильная мысль.
...Симахин продолжал стоять неподвижно. Затем, ни слова не говоря, отошел на несколько шагов. Опять приблизился к полотну. Опять отступил.
— Кто она? — спросил он тихо. И тут же, на полуслове, прервал Веденина: — Погоди! Не объясняй! Сам хочу ответить!
Взгляд его вернулся к девушке, озаренной ярким светом, охваченной ветром, протянувшей руку в гневном и утверждающем жесте.
— Кто она?.. Воплощенная молодость? Молодость нашей страны? Молодая сила нашего труда?.. Веденин! Костя! Ведь это так?
Веденин кивнул. Он все еще был полон волнением, но это волнение сомкнулось с обрадованностью Симахина. И сколько бы до этого часа ни работал Веденин над полотном — лишь сейчас ощутил близость завершения.
— Я еще не закончил, Андрей...
Симахин обнял Веденина — обнял так крепко, что тот услышал, как бьется сердце друга.
— Но разве в этом дело? Ты достиг того, что превращает живопись в жизнь!.. Я вижу не только спор на пороге цеха. Нет, ты столкнул две силы!.. Какая убежденность, какая смелость в этой девушке. А ведь глаза, с которыми она скрестила свой взгляд... Я их не вижу, но знаю — страшные они, бешеные, налитые кровью. А кулаки... И все же, как ни сжимаются кулаки — не смеют подняться, парализованы... Костя, ты написал прекрасное полотно!
Только теперь Симахин разомкнул объятия.
— А твоя картина, Андрей?
— Она еще в мастерской. Еще не знаю, добился ли всего, чего хотел... Но знаю одно — лишь теперь увидел жизнь, какой она есть!
Мгновение помолчав, Симахин добавил:
— На днях ко мне вторично пришел Бугров. Сообщил, что я включен в состав отборочной комиссии. Сначала я наотрез отказался. Мне казалось, что после того, что случилось... Но Павел Семенович отверг мои возражения. И спросил: «Зачем оглядываться на то, что осталось позади?»
Взгляд Симахина снова вернулся к девушке на полотне. Подошел и кивнул, точно встретившись с ней глазами:
— Как же не вспомнить, Костя, молодую нашу клятву?.. Да, всю жизнь мы будем верны родной земле, родному народу. Эту верность оправдаем в одном с ним ряду, в одной борьбе. Жизнь приравнивает сегодня наш труд к оружию. Никогда не выпустим наше оружие из рук!
...Клятва заново произнесена. Что с того, что далек заонежский день, что седина посеребрила головы?
Девушка смотрит с полотна. В ее пытливых глазах читается завтрашний, беспредельный в творческой свободе день.
Перед тем как приступить к работе, отборочная комиссия собралась в кабинете Голованова.
Здесь был пожилой взлохмаченный художник, полотна которого давно вошли в историю русской реалистической живописи. Барабаня пальцами по краю стола, то наклоняясь вперед, то откидываясь на спинку кресла, он всей своей фигурой выражал удивительную подвижность. На другом конце кабинета, рядом с Симахиным и Ведениным, расположился другой, не менее известный художник: черная академическая шапочка и белая клинообразная борода придавали ему облик ученого. Еще один член комиссии — худощавое лицо с острым, выдвинутым вперед подбородком — сидел возле Голованова. Он исполнял обязанности секретаря и вносил в эту работу такую же резкую определенность, какой отличались и его скульптуры... Москва, готовясь оценить произведения ленинградцев, прислала комиссию, авторитетность которой была бесспорна.
По предложению Симахина, на первом заседании, на правах хозяина, председательствовал Голованов.
Приветствуя дорогих гостей, он выразил уверенность, что художники Ленинграда, отдавшие много сил подготовке к выставке, смогут занять на ней достойное место.
— Дорогой Владимир Николаевич, — нетерпеливо перебил взлохмаченный художник. — Надеюсь, сегодня же начнем?
— Разумеется, — подтвердил Голованов и ознакомил комиссию со списком работ, ждущих просмотра, а также с примерным планом — когда и чью мастерскую посетит комиссия.
