— Послушаем других.
Вторым взял слово взлохмаченный художник:
— Надо ли напоминать, что у нас с Иваном Никаноровичем и школы разные и разные учителя. Не в обиду будь сказано: учили меня в парижские салоны на поклон не ездить, живописную мишуру у французов не одалживать. Были русаками, были реалистами и гордились этим. По сей день этим горжусь!.. Что касается живописи Ивана Никаноровича — лукавить не собираюсь. Она и сейчас не во всем мне близка своей холодноватостью, этаким декоративным изыском... Однако готов примкнуть к мнению уважаемого Владислава Петровича. Актуальность сюжета, стремление преодолеть тлетворные влияния импрессионизма... Это радует! Это обнадеживает!
Примерно в таком же духе прозвучало и выступление секретаря комиссии (он лишь упрекнул художника в некоторой ограниченности цветовой гаммы). Казалось, что решение, и решение положительное, обеспечено. Ракитин это чувствовал: его улыбка сделалась особенно лучезарной.
Но в этот момент поднялся Веденин:
— Я не могу согласиться с тем, что здесь говорилось. Владислав Петрович высказывает серьезные замечания. Виктор Сергеевич, со своей стороны, признает, что это полотно не является ему близким. Но тут же произносятся и слова в защиту: актуальность тематики, преодоление импрессионистических влияний... Хочу быть откровенным: такие половинчатые оценки кажутся мне лишенными принципиальности!
Продолжая говорить, Веденин уловил напряженность наступившей тишины и увидел, как изменилась улыбка Ракитина: губы раздвинулись, обнажив маленькие зубы.
— Однако, Константин Петрович, — уязвленно подал реплику художник с обликом ученого. — Если вы придерживаетесь иного взгляда, желательно услышать его обоснование.
— Бесспорно, — кивнул Веденин. Обернувшись к мольберту, он еще раз внимательно оглядел полотно.
— Совещание... Заводское производственное совещание... Собрались люди, живые люди — каждый со своим характером, неповторимостью своей биографии, жизненного опыта. Какой сгусток мыслей, чувств, мечтаний, стремлений! (Не слышал ли снова Веденин горячие голоса в переполненном красном уголке?) Да, этот сюжет дает прекрасную возможность раскрыть образ советского человека. Этот материал может стать богатством для художника, но лишь при условии, если художник не ограничивает себя формальными задачами.
— Но в чем же, Константин Петрович, вы усматриваете подобные задачи? — упрямо взметнулась вверх клинообразная борода.
— В том, что картина не несет в себе мысли. Этой мыслью — новым, социалистическим отношением к труду — художник не горел. Эта мысль не вела его, не побуждала к поискам... Белинский говорил, что искусство в нескольких мгновениях сосредоточивает целую жизнь. Но где здесь жизнь?
Маленькие, острые зубы, исказившие улыбку. Порывистый, всем корпусом, поворот взлохмаченного художника. Ободряющий взгляд Голованова...
— Где здесь жизнь?.. Разве хоть одну фигуру на этом полотне можно назвать живой? Разве эти мертвенно-условные лица могут выразить духовный мир нашего человека?.. Нет, Иван Никанорович, вы умертвили жизнь!
— Протестую! — крикнул Ракитин (он уже несколько раз пытался остановить Веденина). — Протестую!.. Никто не может отнять у живописца право видеть жизнь по-своему!
— Это незыблемое право, — сказал Веденин. — Но чтобы воспользоваться этим правом, надо понимать, надо чувствовать жизнь. Надо ее любить!
Ракитин ничего не ответил. Лишь резко отошел в сторону. Веденин снова обратился к членам комиссии:
— Здесь говорилось, что в творчестве Ивана Никаноровича изживаются влияния импрессионизма. Я не верю в это. Я вижу другое. Разве не справедливее сказать, что художник посвятил свое внимание стилизованной орнаментике знамен, самоцельной игре светотени? Разве художник не подменил живых людей статическими фигурами натурщиков? И разве это холодное равнодушие к избранной теме не говорит о все тех же чуждых влияниях?
Веденин отошел от картины, сел рядом с Симахиным и почувствовал крепкое рукопожатие друга.
— За вами слово, Андрей Игнатьевич, — сказал Голованов.
— Я понимаю, — начал Симахин, — понимаю, как трудно живописцу признать неудачу. Понимаю, потому что сам... Вам всем известно, какую оценку полгода назад получила моя картина. Иногда очень трудно найти в себе мужество признать неудачу. Но это мужество необходимо, чтобы порвать с тем чуждым, что мешает итти вперед!
Теперь одному лишь Голованову оставалось определить свое отношение. Но прежде чем он успел начать, вскочил, стремительно выбежал на середину мастерской взлохмаченный художник.
— Разрешите!.. Нет, я еще не высказался!
Кинув на секретаря сердитый взгляд, точно требуя немедленно внести поправку в протокол, художник отрывисто сказал:
— Живешь-живешь, а все еще ошибаешься!..
И продолжал с той же горячностью:
