— Владислав Петрович! Истинно так — поторопились мы, сквозь розовые очки смотрели!.. Упорствуете? Ну, я-то не первый десяток лет вас знаю. Сами еще признаете. Что же меня касается... Не взыщите, Иван Никанорович, — и этому с молодости меня учили: правда стыда дороже!.. Прошу записать: присоединяюсь к мнению Константина Петровича Веденина!
Все это время Ракитин продолжал стоять неподвижно. Лишь резкая смена выражений лица обнаруживала смятенность. Теперь же подался вперед — от полотна к Голованову.
— Должен заявить, Владимир Николаевич, что подобное отношение считаю глубоко пристрастным. Если комиссия заинтересована, чтобы ведущие ленинградские художники...
— Какое имеете вы основание обвинять комиссию в пристрастии? — сдержанно спросил Голованов (морщины на его лице обозначились резче и глубже).
— Я думаю, что вам, руководителю ленинградской организации союза...
— Ошибаетесь. Я никогда не болел дешевым местным патриотизмом. По положению, отборочная комиссия должна вынести окончательное решение на заключительном заседании. Однако, Иван Никанорович, хочу внести полную ясность: я среди тех, кто не считает возможным рекомендовать вашу картину!
Три месяца прошло с того дня, когда Нина Павловна впервые встретилась с Александрой. Знакомство, начавшееся накануне болезни, за это время превратилось в дружбу.
— Сейчас я шла к вам, Александра Николаевна, и думала: как все переменилось. Не только вокруг, но и во мне самой... Вспоминаю молодость. Она была бесцветной, однообразной. Казалось, никогда ничего в ней не произойдет. Но я познакомилась с Константином Петровичем... Потом Петербург. Художники, выставки, споры об искусстве... Мне казалось, я рядом с мужем. А на самом деле провинциальная девушка пыталась сберечь маленькие свои интересы.
— Маленькие? — переспрашивает Александра.
— Да, теперь вижу — очень маленькие. Константин Петрович жил в большом мире общественных интересов, вокруг него кипела борьба. А мне хотелось всех примирить, сделать так, чтобы в дом, в семью не проникли никакие волнения... Потом поняла, что добиваюсь невозможного. Как уйти от волнений, если они тут же, в самой работе мужа?.. И все-таки я пыталась сберечь хоть собственный маленький мир...
— А сейчас? — спрашивает Александра (они сидят рядом, соединив руки). — Разве сейчас вы такая же?
— Нет! Вижу, как все переменилось!.. Говорят, время сглаживает острые углы. Но у Константина Петровича иначе. Да разве в одной его жизни?.. Всюду борьба!
Нина Павловна качает головой, точно сетуя на то, что делается в жизни.
— Я вам рассказывала, как недавно Константин Петрович порвал с Векслером. Теперь же резко выступил против художника Ракитина. А Сергей? Совсем молодой. Второй год всего, как работает в театре. И тоже враждует со своим руководителем... А Константин Петрович несколько дней назад был на рабочем собрании. И там, на заводе, — и там борьба!
Нина Павловна снова качает головой, но ее лицо вдруг озаряет, молодит чуть задорная улыбка:
— Такая ли я, как прежде?.. Провинциальная девушка кончилась. И маленький мир, в котором эта девушка жила, — он тоже кончился. Самое удивительное — я не жалею об этом! Мне даже кажется, что я сама... Я сама могу сделаться воинственной!
— Я понимаю вас, — отвечает Александра. — Если бы вы знали, как и мне не терпится скорее вернуться в жизнь со всеми ее делами, событиями, борьбой... Перечитываю письма Михаила Степановича и считаю дни до отъезда.
— Скоро вы нас покинете, — огорченно говорит Нина Павловна. — Сначала Никодим Николаевич, теперь вы...
— Он иначе не мог поступить, — отвечает Александра. — Он должен был так поступить, как бы ему ни был дорог ваш дом... А как идет работа Константина Петровича?
— Успешно. За короткий срок достиг того, на что прежде уходили многие месяцы... Я не берусь быть профессиональным критиком, но убеждена — это самая глубокая, самая человечная из всех картин Константина Петровича. Мне хотелось бы, чтобы вы сами увидели!
— Непременно, — кивает Александра. — Близок день, когда я взбунтуюсь, выйду из-под опеки Ипатьева. И тогда...
Приход Никодима Николаевича прервал беседу. Он вошел, никого не видя, не замечая, опрокинув стул на своей дороге.
— Что с тобой, Никодим?
Вместо ответа, лишь взмахнул рукой.
— Что с тобой, Никодим? Садись и успокойся.
— Я совершенно спокоен. Не так-то просто вывести меня из равновесия!
— Но что случилось? Откуда ты?
Только теперь Никодим Николаевич начал свой рассказ.
...Он заехал в библиотеку союза, чтобы подобрать литературу для ближайших занятий с кружковцами. Выходя из библиотеки, услыхал громкие голоса в соседней гостиной.
— У меня и в мыслях не было подслушивать. Но я не мог не обратить внимание, что в разговоре часто упоминается имя Константина Петровича. К тому же мне показалось, что разговор ведется в каких-то неприязненных тонах.
Остановившись у дверей, Никодим Николаевич стал свидетелем разговора, в котором особенно настойчиво звучал голос Ракитина.
