— Мне совестно, Владимир Николаевич, что все это время я не был внимателен к твоей работе. Я знало ней и вместе с тем... Ты вправе назвать меня эгоистом!
— Не имею намерения так называть, — ответил Голованов. — Ты был в пути. В нелегком пути...
Картину Голованова приняли единодушно. Вслед затем комиссия приступила к подведению итогов своей работы.
— Лично я могу выразить удовлетворение, — сказал взлохмаченный художник (он председательствовал в этот день). — Нас, стариков, всегда тревожит — кто на смену идет, кто продолжит наш труд? Старшее поколение должно быть уверено в младшем!.. Потому и покину Ленинград с хорошим чувством. Вижу, сколько за эти годы выросло новых, способных живописцев!.. Одни — такие, как Кулагин, — в полной мере овладели мастерством. Другие только еще вступают в жизнь, но это не замкнутая, келейная жизнь — это жизнь, неразрывная со всей огромной жизнью... Ну, а наша задача — оберегать их от чуждых, вредных влияний. Пусть растут здоровыми, ясными, сильными!.. Что касается работ, которые мы не сочли возможным рекомендовать для выставки... Попрошу высказаться по этому поводу. В частности, вернемся к полотну Ракитина. Принятое решение оставляем в силе?
— А какие же есть основания его менять? — спросил Симахин.
Однако художник с обликом ученого беспокойно двинулся в кресле:
— Насколько помните, я высказывался за то, чтобы экспонировать картину Ивана Никаноровича. Правда, дальнейшая дискуссия до некоторой степени заставила меня пересмотреть свою точку зрения. Но я хотел бы предостеречь...
— Что же вы предлагаете, Владислав Петрович?
— Я не хочу подсказывать. Обдумаем сообща. Не следует лишь забывать: речь идет о работе опытного живописца, к тому же тесно связанного с академией... Разумно ли порождать неприятные толки?
— Но что же вы предлагаете? — нетерпеливо спросил взлохмаченный художник.
— Ах, Виктор Сергеевич! Чувствую, вы опять готовы заподозрить меня в мягкосердечии. Но ведь мы, живописцы, — мы, так сказать, одна семья. Хорошо ли, если в семье начинаются раздоры?.. Разумеется, я ни в малейшей степени не сомневаюсь в беспристрастии Константина Петровича. Однако Иван Никанорович со своей стороны утверждает, что работа Константина Петровича, которую, к сожалению, мы не видели... Словом, что этой работе тоже можно предъявить серьезные замечания... Разумеется, я далек от того, чтобы делать преждевременные выводы. Но я призываю к одному — к максимальной осмотрительности!
В течение всей этой речи взлохмаченный художник едва удерживался от реплик. Теперь же вскочил, сердито перегнулся через председательский стол. Но Веденин помешал его ответному слову.
— Позвольте мне внести ясность. Действительно, Иван Никанорович видел и резко отрицательно воспринял мою картину. Она близка к завершению, и скоро каждый сможет составить о ней собственное мнение. Но каким бы это мнение ни было — может ли оно изменить ту оценку, которую мы даем сейчас полотну Ракитина?.. И последнее. Да, мы собрались в Союзе советских художников, чтобы стать единой здоровой семьей. Однако та осмотрительность, которую проповедует Владислав Петрович, отнюдь не кажется мне признаком настоящего здоровья. У нас должны быть твердые сердца!
При одном воздержавшемся комиссия постановила подтвердить ранее принятое решение.
Подписав протокол, взлохмаченный художник спросил не без колкости:
— Неужели, Владислав Петрович, ваше сердце начало сдавать?
В последний раз осмотрев Александру, Ипатьев недоверчиво спросил:
— И никаких жалоб?
— Дорогой доктор, я совершенно здорова.
— Ну-ну, не будем преувеличивать. Разумеется, состояние ваше значительно улучшилось. Но с другой стороны...
— Дорогой осторожный доктор! Я чувствую себя настолько хорошо, что сегодня же отправлюсь на прогулку.
— На прогулку?.. Категорически возражаю!
Ипатьев смягчился лишь тогда, когда Александра обещала взять с собой сына. Перед уходом прочел целый ряд наставлений и на всякий случай выписал какие-то капли.
Вернулся Вася.
— Тебе сегодня больше не нужно итти в инстие тут? — спросила Александра.
— Нет, я совсем вернулся. А что?
— Хочу подышать свежим воздухом. Ипатьев требует, чтобы ты меня сопровождал. Мы зайдем к Ведениным. Ты ведь еще не бывал у них?
Вышли на улицу, и Александра воскликнула:
— Как хорошо!
День был солнечный, очень тихий, прозрачный. Один из тех дней, какие изредка выпадают среди осеннего ненастья — последним напоминанием об ушедшем лете. Солнце низко стояло над крышами, и розоватый свет смягчал уличные очертания.
— Да, хорошо, — согласился Вася. — Даже трудно поверить, что это конец октября.
— Конец октября!.. — повторила Александра. — В наших краях все уже покрыто снегом... Ты не скучаешь, Вася, о родных местах?
— Сначала скучал. Ну, а теперь... Просто некогда теперь скучать!
Александра взглянула на сына. Может быть, тому виной был обманчивый солнечный свет, но она увидела Васю другим, чем обычно, — повзрослевшим, возмужавшим.
