Художников, собравшихся в гостиной, объединяло чувство недовольства. Причины недовольства были разными. Одни негодовали на отборочную комиссию, отклонившую их работы. Другие, все еще цепляясь за старые эстетские взгляды, находились в скрытой оппюзиции к руководству союза. В обычное время эти художники не отличались между собой особенно тесными отношениями. Но сейчас тяготели друг к другу. Речь Ракитина то и дело прерывалась одобрительными восклицаниями.
— Вполне разделяю, товарищи, ваши чувства, — говорил он с подкупающим дружелюбием. — И не потому, что моя работа подверглась обструкции. Это меньше всего беспокоит меня. Найдутся авторитетные организации, которые поправят комиссию, укажут, что она поддалась нездоровым влияниям... Нет, я думаю не о себе. Одно беспокоит меня — принципиальная сторона вопроса!
Здесь Ракитин понизил голос, но Никодим Николаевич различил и дальнейшие слова:
— Кто задал тон комиссии? По существу, Веденин!.. Мы все одинаково ценим прошлую творческую деятельность Константина Петровича, но значит ли это, что можно закрывать глаза на нынешние его неудачи. Да, как ни прискорбно, — картина для выставки ему не удалась. Вам всем известно: она не значится в списке тех произведений, которые рассматривает комиссия. Грустно, очень грустно!.. Но разве иногда не приходится наблюдать, как художники, исчерпавшие собственные творческие возможности, превращаются в слепых, озлобленных завистников?
Последняя фраза снова вызвала одобрительные возгласы. И снова Ракитин повысил голос:
— Можно ли сказать, что мы против критики? Напротив! Она необходима нам, как живительный воздух! Но мы возражаем и будем возражать против того, чтобы здоровая, объективная критика подменялась вкусовщиной, злопыхательством, заведомым шельмованием!.. Можно ли считать нормальным, что оценка наших работ зависит от человека, расписавшегося в творческом бессилии?
Никодим Николаевич не смог дальше слушать.
— Извините, что вторгаюсь, — начал он, войдя в гостиную (его появление вызвало некоторое замешательство). — Я не собираюсь отвечать на те недостойные выпады, которые только что были здесь допущены. Но я должен поставить вас в известность, что именно сейчас Константин Петрович заканчивает новую картину, и эта картина...
Подумав, что Веденин не уполномачивал его говорить о своей работе, Никодим Николаевич запнулся. Ракитин поспешил воспользоваться секундной паузой.
— Примем информацию к сведению?.. Разумеется, если можно доверять информации прислужника?
Это было грубым оскорблением. Художники, знавшие тихий нрав Никодима Николаевича, могли ожидать растерянности. Однако, к великому своему удивлению, увидели совершенно иное.
Вплотную шагнув к Ракитину, Никодим Николаевич с неожиданной силой схватил его за плечи, пригнул к себе.
— Я горжусь, что столько лет проработал рядом с Ведениным! А вы... Неужели вы способны оскорбить меня?
И оттолкнул Ракитина:
— Холодный штукарь!
...Никодим Николаевич рассказывал об этом то вскакивая с места, то снова садясь. Закончил рассказ и повторил:
— Я был совершенно спокоен. Не так-то просто вывести меня из равновесия!.. Но ведь это же не случайный разговор. Если Ракитин позволяет себе подобные инсинуации... Необходимо предупредить Константина Петровича!
— Хорошо, я передам, — ответила Нина Павловна. — Впрочем, не думаю, чтобы Константин Петрович отступил от своей точки зрения.
И добавила (Александра опять увидела молодую, задорную улыбку):
— И я не хочу, чтобы он отступил!
Вернувшись домой, Нина Павловна не застала мужа. Но и без того, еще не зная о столкновении Никодима Николаевича с Ракитиным, Веденин чувствовал: возникла какая-то смутная струя. При встречах с некоторыми художниками он улавливал и сдержанность и холодную недоговоренность:
Один из них (последний раз Веденин видел его на вечере студентов Голованова) спросил:
— Верно ли, Константин Петрович, что вы объявили Ракитину газават?
По форме вопрос был задан шутливо, но в нем промелькнула неприязнь.
— А вы знакомы с работой Ивана Никаноровича?
— Нет, не довелось. И вообще предпочитаю творческое невмешательство.
— Не судите — не судимы будете?
Художник поспешил переменить разговор. Однако Веденин понял: не всем пришлась по душе работа комиссии.
Об этом же сказал ему и Голованов:
— В основном мы выдержали экзамен. Подавляющее число произведений рекомендовано для выставки. А все же нельзя закрывать глаза — некоторые оказались неприемлемыми. Есть еще живописцы, для которых отвлеченный этюд дороже тематической картины, которые все еще рассматривают советскую тему как нечто чужеродное, заданное извне.
— Ты говоришь о Ракитине?
— Да, и о нем. Он будет еще сопротивляться.
— Но ведь решение комиссии настолько обосновано...
