— Вы предупредили, что приехали для прямого разговора. Пусть и будет таким разговор!.. Недавно я навсегда порвал с Векслером. Порвал, когда увидел озлобленное, вражеское лицо, когда убедился, что для него попрежнему искусство вне жизни и против жизни... А вот сейчас я не могу не спросить себя — в чем же различие между вами и Векслером?
Вместо ответа, Ракитин с такой силой стиснул пальцы, что под ногтями побелело. Одно мгновение Веденину показалось, что разговор окончен, что Ракитин не захочет продолжить разговор. Но он овладел собой.
— Благодарю за откровенность. Однако если вы утверждаете, что я такой же недруг... Чем объяснить тогда, что я пришел к вам?
— Вы пришли ради собственного благополучия. Пришли, чтобы заключить какое-то гарантийное соглашение. Неужели вам не ясна бессмысленность этого?.. Предположим, художник Веденин, не желая обострять отношения, пойдет на сделку с художником Ракитиным... Ну, а дальше? Какую цену имеет такая сделка? Разве маленькие личные соглашения действительны перед лицом боевой, с каждым днем возрастающей направленности нашего искусства?
— Не забывайте, Константин Петрович, — угрожающе произнес Ракитин. — Не забывайте, нам и дальше предстоит жить в стенах одной организации. И если, по вашей вине, эти стены окажутся слишком тесными...
Веденин ответил медленно, раздельно, не повышая голоса:
— Если стены окажутся слишком тесными, если вы не поймете, что дальше нельзя обманывать искусство, обманывать народ, для которого искусство стало необходимостью, — тогда вам придется уйти. Не только из союза — из искусства!
Как ни был напряжен разговор, последних слов Ракитин не ожидал. Крикнул, отшатнувшись:
— Константин Петрович! Я все еще не хочу вражды. Но если меня к ней принудят... Еще неизвестно, за кем пойдут!
И оборвал свои слова, увидя, как странно, пристально смотрит на него Веденин.
— Знаете, Иван Никанорович, кого вы сейчас напоминаете? Не так давно я был свидетелем одного разговора. К молодой работнице явился ее сотоварищ по цеху и стал уговаривать не итти вперед, довольствоваться старыми, отжившими нормами...
— Что означает эта аналогия?
Веденин продолжал, словно не услыхав вопроса:
— Работница ответила: «Все у нас с тобой разное. А за других не смей говорить. Зачем народ обижаешь?»
Прежде чем Ракитин что-либо успел ответить, Веденин коротким, повелительным кивком позвал его за собой — в глубину мастерской, к мольберту.
— Вот она — девушка, которая не пожелала пойти ни на какие сделки!
Ракитин увидел полотно и замер. Многое читалось сейчас на его лице. Читалась и настороженность, и внутренняя борьба... Все обостреннее смотрел Ракитин. Казалось, он смотрит не на полотно, а на противника. Смотрит и взвешивает силы — свои и противника. На короткое мгновение промелькнуло колебание. Но тут же Ракитин скрыл его в издевательской улыбке.
— Понимаю! Теперь-то понимаю! Вот, значит, в чем дело!.. Вы решили столкнуть мою работу, потому что опасаетесь невыгодных для себя сравнений? Потому и придержали свой холст, не показали комиссии?.. А ведь правильно поступили. Если вынести этот холст на суд профессионалов... Если сопоставить его с теми звонкими фразами, которые вы позволили себе по адресу моей работы...
Каждое слово, каждое движение Ракитина в этот момент было проникнуто такой беснующейся злобой, что Веденин почувствовал желание показать ему на дверь.
Но дверь была уже открыта. Нина Павловна (она вошла, привлеченная громкими голосами) стояла возле раскрытой двери.
Веденин кинул предостерегающий взгляд: он опасался, что жена начнет говорить ненужные успокоительные слова. Точно догадавшись об этом спасении, Нина Павловна едва заметно покачала головой. И теперь Веденин увидел на ее лице необычную строгость. И понял, почему она раскрыла дверь.
Повидимому, понял это и Ракитин. Запнувшись на полуслове, вобрав голову в плечи, исчез за порогом мастерской.
...Во второй половине дня отборочная комиссия собралась на заключительное заседание.
Оставалось ознакомиться лишь с одной работой — полотном Голованова. Заключительное заседание состоялось в его мастерской.
Неяркий свет короткого осеннего дня падал на полотно, словно пытаясь заглушить его краски. Но краски были сильнее, и полотно, посвященное работе Торгового порта, раскрывалось широкой солнечной панорамой. Это был пейзаж, одухотворенный кипением труда и на портовых причалах и на палубах кораблей, принимающих в свои трюмы бесчисленные грузы ленинградской промышленности. Это был пейзаж, немыслимый без человека, во все вокруг вносящего разум, силу, энергию. Люди на этом полотне были под стать волнам Балтики, врывающимся в морской канал. Краны принимали грузы, вода между бортами кораблей отражала и солнце и мускулистые фигуры грузчиков, стремительность и слаженность их труда. Полотно казалось почти звучащим. Казалось, прислушавшись, можно различить многоголосый шум Торгового порта...
Веденин стоял перед мольбертом рядом с Головановым.
