— И все-таки попытается сопротивляться. И все пустит в ход — многолетние связи, умение проникать в различные инстанции... Учти, среди художников, работы которых отвергла комиссия, найдутся обиженные, даже оскорбленные. Ракитин постарается сыграть и на этих настроениях... Он прекрасно понимает, что вопрос идет не об одной картине — о всей его дальнейшей работе. Он слишком привык ходить в маститых и преуспевающих, чтобы без боя сдать свои позиции.
— Что ж, — сказал Веденин. — Примем бой.
На следующий день (комиссия заканчивала работу, Веденин мог провести все утро дома) раздался телефонный звонок:
— Константин Петрович? Говорит Ракитин. Не возражаете, если сейчас к вам заеду?
— Приезжайте, — чуть помедлив, ответил Веденин.
Ракитин приехал через полчаса. Молча разделся. Молча прошел, вслед за Ведениным, в мастерскую.
— Вероятно, Константин Петрович, мой приход для вас неожидан? Однако даже теперь я продолжаю оставаться сторонником прямого разговора. Вы согласны, что такой разговор необходим?
— Разве, Иван Никанорович, такого разговора не было, когда мы обсуждали ваше полотно?
— Да, — усмехнулся Ракитин. — Вы недвусмысленно, изложили свою точку зрения. Но разговор — это не только точка зрения одной стороны. Вы не дали возможности ответить.
— Вы сами не пожелали воспользоваться этой возможностью.
— Лишь потому, что не привык отвечать на общие фразы.
Веденин промолчал.
— Вам, конечно, сообщили о том инциденте, который разыгрался в союзе? — снова усмехнулся Ракитин. — Вы, конечно, решили, что я затеваю склоку, намерен плести интриги?.. Да, я настолько был оскорблен, что поделился своими чувствами с некоторыми товарищами. Но склоку раздувать не собираюсь. Разве мой приход, — разве он не свидетельствует о добрых моих намерениях?.. Губительно было бы нам не договориться!
Ракитин вскочил, порывисто шагнул к Веденину. В этот момент его движения могли показаться искренними, подсказанными сильным душевным чувством.
— Нет, я пришел не для того, чтобы отстаивать свою работу. Я хочу лишь понять — неужели между нами неизбежна вражда?
— Между нами... Мне кажется, Иван Никанорович, вы и сейчас не понимаете, что речь идет не о личной вражде — о неизмеримо бо́льшем. Вы сами ставите себя во враждебные отношения к нашему искусству.
— Но что дает вам право делать такой вывод?.. Какое имеете право требовать, чтобы я, как живописец, видел окружающее такими же глазами, как и вы?
— Никто этого не требует. Поймите, Иван Никанорович, — в тот день, когда ваша живопись станет выразительницей, настоящей выразительницей жизни...
— Снова общие фразы! — перебил Ракитин. — Жизнь? Я понимаю, в советских условиях она диктует определенную тематику, обусловливает направленность содержания... Но кто может мне помешать пользоваться теми изобразительными средствами, которые мне близки?.. Не мне, а вам, Константин Петрович, следует понять, что подобное насилие ничего общего не имеет с истинной творческой свободой!
— А вы... Вы убеждены, что обладаете такой свободой?
— Я живописец! — упрямо крикнул Ракитин. — Десятки поколений художников жили и творили до меня. Пусть они принадлежали к разным школам, разным направлениям... Все равно! Каждый из них становился восприемником всего накопленного в искусстве. Все, что создано в веках, является моим наследием, принадлежит мне!
— И потому образы советских людей вы хотите выразить в омертвелой стилизованной форме?.. Вы утверждаете — вам все принадлежит? Нет, вы всему принадлежите!
— Игра слов!
— Это не слова. Это не игра. Это безродность!.. Нельзя творить, не ощущая глубокого единства живописной формы и того содержания, которое она должна воплотить!
Ракитин рванулся вперед, но Веденин остановил его резким жестом.
— Нет, Иван Никанорович, истинной творческой свободы вы не знаете. Она лишь тогда приходит к живописцу, когда образы, формы, краски он черпает в самой жизни. Если же этого нет... Потому вы и потерпели жестокую неудачу! Потому ваше полотно и превратилось в камуфляж!
— Вы не должны так говорить, — хрипло возразил Ракитин. — Мы с вами в рядах одной организации. Так же, как и вы, я сделал выбор в дни революции — не бежал от нее, не скрывался. Каждый день моей жизни наполнен работой...
— И все-таки это ничего не решает, — покачал Веденин головой. — Было время, когда и мне казалось, что вы хотите приблизиться к жизни... Это не так! Продолжая поклоняться эстетской живописности, вы превратили жизнь на своих полотнах в углового жильца — в жильца, которого выгодно пустить на постой, чтобы отвести глаза его благонадежностью... Я начал это понимать еще раньше, чем увидел последнюю вашу картину. Я почувствовал это еще на массовом зрелище. Каким умозрительным, далеким от нашей действительности было ваше оформление!
Ракитин снова подался вперед, и снова Веденин остановил его:
