— К черту тон! Я выслушал тебя? Изволь и ты!.. Определенности тебе не хватает? Но о какой говоришь определенности? Разве цель, которую поставил перед собой наш народ, коммунистическое наше завтра — разве эта цель не высшая определенность, ведущая каждого — всех и тебя?.. Неужели не понимаешь, как сам себе противоречишь? Ты говоришь — правильно говоришь! — что наше искусство должно дышать огромной силой. А сам выкидываешь флаг бедствия там, где народ, сокрушая врагов, идет на приступ.
— Флаг бедствия? Он касается меня одного.
— Еще ошибка. Ты не один. Ты живешь в большом, в нашем общем искусстве... Жаль! Жаль, что отказываешься показать свое полотно. Не могу судить... Но выслушав тебя, вижу другое...
Голованов подошел вплотную. Все таким же жестким был его взгляд, но ладони мягко опустились на плечи Веденина, и сгладилась, пропала отрывистость слов.
— Не допускаешь ли подмену? Правильно ли оглядываешься на старую работу?.. Не спорю, ты создал полотно, которое живет и будет жить. Но значит ли это, что сделанное дальше надо перечеркнуть.
— Я плохо работал, — упрямо повторил Веденин.
— Плохо? Нет, — честно, отдавая весь талант. Но перед тобой поднялись новые вершины — и выше и круче. Трудно? Всем нам трудно. И тебе, и мне, и младшим — таким, как Кулагин... Но разве путь советского художника может быть похож на укатанную дорожку — от столбика к столбику?.. И творчество напрасно обвиняешь, словно оно какое-то неподвластное тебе существо. Нет такого существа. И здесь еще одна твоя ошибка. Не творчество тебя покинуло — сам не можешь довольствоваться тем, что делал еще вчера. Не можешь, потому что сегодняшний день неизмеримо богаче вчерашнего!
Сняв ладони с плеч Веденина, Голованов отошел к столу, но тут же обернулся:
— Тон мой тебя оскорбил? Не смеешь обижаться. Слишком давно знаем друг друга. И тебе известно, Константин Петрович, как долго я не имел возможности по-настоящему взяться за кисти... Подпольная работа, слежка царских ищеек, переезды по заданиям партии, партийные клички — Амосов, Гришин, Васецкий... Ни минуты не раскаиваюсь, что отдал этому многие годы. Зато жизнь, в которой сейчас тружусь...
Голованов оборвал фразу, но лишь для того, чтобы продолжить с еще большей живостью:
— Знаешь, когда особенно это ощутил? Прошлым летом. Приехал в Москву в дни, когда открывался первый съезд писателей. Получил приглашение на открытие съезда. Мне и до того приходилось бывать в Колонном зале Дома Союзов, но никогда не видел его в такой торжественности... Делегации трудящихся, корреспонденты, зарубежные гости. В президиуме Горький, — орлиный взгляд из-под кудлатых бровей. А рядом с ним человек с удивительно спокойной, простой манерой держаться. И с такой улыбкой, — невольно хотелось дружески улыбнуться в ответ...
— Жданов?
— Да, Андрей Александрович. Он приветствовал съезд от Центрального Комитета. С какой проницательностью, с какой глубиной говорил он о задачах советской литературы...
— Я читал выступление Жданова, — перебил Веденин. — Однако эти задачи...
— Относятся только к литературе? Заблуждаешься! Столь же важны и для нас!.. Разве победа, окончательная победа социалистического строя в нашей стране не определяет по новому и работу живописцев?.. Тогда, на съезде, слушая Жданова, я особенно, всем сердцем ощутил, чего ждет от нас народ!..
С каждой фразой речь Голованова звучала все настойчивее:
— Мы спорим — что же такое социалистический реализм? Иные пытаются представить дело так, будто наш метод подменяет реальную жизнь утопическим изображением будущей жизни. Как же это назвать? Заблуждением, умышленным вульгаризаторством?.. Как может советский художник стать утопистом, если наше завтра зреет в сегодняшнем дне, в той гигантской работе, которой сегодня живет вся страна?.. Жданов призывал смотреть в наше завтра, видеть жизнь в революционном развитии. Это и есть, Константин Петрович, новая вершина!
— Ты прав, — ответил Веденин. — Но ты не понял меня. Я же предупредил, что не намерен расписываться в крушении. Не намерен. Дальше буду искать. И если найду, если найду калибр...
— Ты имеешь его!
Веденин порывисто подался вперед, точно требуя немедленного ответа.
— Имеешь! — громко повторил Голованов. — Говоришь — суровое и прекрасное время? Да, жизнь потому и прекрасна, что наши люди, советские люди, страсть и жажду вносят в свой труд. Потому и достойны большого искусства, что жизнь их велика, как никогда на земле!.. Хочешь знать, какой калибр?.. Человек. Наш человек. Все от него, и все для него!.. Не потому ли... Подумай, Константин Петрович, не потому ли отказываешься работать дальше, что этим калибром еще не овладел?
У подъезда поджидала Маша.
— Константин Петрович, он здесь.
— Кто?
— Мужчина тот самый. Вчера еще приходил. Уж такой настойчивый — на дачу пришлось отослать. А теперь воротился и не желает уходить. На лестнице дожидается... А я со двора выбежала предупредить.
Веденин строго посмотрел на взволнованную домработницу:
— Возвращайтесь и откройте дверь.
