— Возможно, думаете, что я, так сказать, патриот места своего рождения? Верно. Патриот. Только в Крутоярске работаю сравнительно недавно. Сам я калининский. Из бывшей Тверской губернии, — добавил он разъясняюще, но Веденин не заметил особого ударения, с каким это было сказано.
— И вот поднялся у нас вопрос о создании художественного музея. Говорилось об этом основательно и на пленумах, и наказы трудящихся в газете печаталась. Ну, а в прошлом году приступили к строительству музейного здания. Построили. Согласно правительственному решению, центральные музеи делятся с нами запасными фондами... И тут, Константин Петрович, я вплотную перехожу к делу, ради которого решился вас потревожить.
Раскрыв блокнот, опустив его на колено, Рогов набросал несколько схематических линий.
— Здесь у нас площадь. Здесь, прямо с площади, вход в музей. Сначала наружная лестница, а потом внутренняя, облицованная превосходными породами местного камня. А вот отсюда, с лестничной площадки, посетитель попадает в первый зал. Небольшой зал, но очень светлый, праздничный — как бы преддверие всего музея. И здесь, в этом зале...
Рогов приподнял карандаш острием кверху, выдержал небольшую паузу:
— Здесь должна быть картина. Только одна единственная картина. Но понимаете, какой должна она быть!
Вот когда наружу вырвалась напористость. Сдвинув в сторону и кальку и блокнот, Рогов встал, распрямился.
— Понимаете, какая должна быть картина!.. Думали мы о ней много и на теме остановились: советский человек. Трудная тема, ответственная. С тысячи сторон подойти к ней можно. Но потому и решили обратиться к вам.
— Ко мне?
Веденин даже отодвинулся. Это предложение показалось ему невероятным, идущим вразрез со всем происходящим.
— Да, Константин Петрович, потому-то и решили к вам обратиться, — повторил Рогов, не сводя с Веденина пристального, теплого взгляда. — О материальной стороне, разумеется, будем говорить особо. Сейчас же важно одно — принципиальное ваше согласие.
И добавил, понизив, голос:
— Я-то знаю — вы напишете, прекрасно напишете эту картину.
— Но почему вы так убеждены?
— Почему?.. Так ведь я же... Я брат, родной брат Алексея Рогова!
...— Верно, и вам, Константин Петрович, иной раз вспоминается детство?.. Как далеко мы ни уходим — оно удивительно сохраняется в памяти... Вспоминаю я детство, вспоминаю брата Алексея — и сразу вижу воскресный день.
Мать только еще на стол собирает, а мне не терпится, то и дело поглядываю на брата — дескать, пора выходить!.. Наконец выходим и сразу на речку. А там уже вся ребятня.
Сначала купались. Алеша нырнет, и нет его долго: точно утонул. Я испугаюсь, звать начну, а он где-нибудь у меня за спиной вынырнет и смеется: «Что, труса празднуешь?» Камешки кидали — кто всех дальше. И опять Алеша дальше всех кидал. Он старше меня был на семь лет, и я считал, что он все может, все умеет. Он нашу речку с разбегу перепрыгивал, а мне она представлялась большой рекой.
Потом, искупавшись, уходили в рощу. Алексей любил на деревья взбираться. Заберется и меня подтянет за шиворот. А тут, глядишь, остальные ребята лезут. Прямо-таки целый клуб!
Деревья в роще высокие — поселок виден как на ладони. Он при солнце сверкал, будто не на земле стоял, а на камнях-самоцветах. Это было битое стекло: наш поселок при стекольном заводе находился. Уж на что мы, мальчишки, ловкими были, а всегда ходили с порезанными ногами. По этой примете нас всюду узнавали: «Эй, вы, стекольщики, ноги резаные!»
Да, так вот... Устроимся удобнее среди ветвей, и начнет Алеша истории рассказывать. Интересные истории рассказывал. Они у него всегда по справедливости заканчивались. Иначе и не хотел кончать! Мы до самой ночи готовы были слушать, но он говорил: «Как бы мамани не заругались. Айда до дому!»
Шли назад. Я ни на шаг не отставал от Алексея, с гордостью на всех поглядывал. Шутка ли, брат у меня какой! На заводе работает, а с нами, с мелюзгой, как равный. Брат Алексей для меня был самый первый человек.
Помню и отца. Только сказать о нем могу не много. Уходил на заре, возвращался затемно, молча ел, молча ложился спать... Очень шумно спал, потому что работал трохальщиком, то есть выдувальщиком. Самой каторжной в то время считалась эта работа. Отец во сне так хрипел, точно булыжники на грудь навалили.
Когда он умер (чахотка, — кровью захлебнулся), стал Алексей единственным кормильцем. Только не захотел он дальше работать на стекольном заводе. «В Питер поеду. Не хочу помирать, как отец».
Я ревел, провожая. Матери тоже хотелось плакать, но она нарочно смеялась: «Чего ты, дурной? Чего заливаешься?» Когда же поезд тронулся, не выдержала, сама заплакала: «Экий ты дурной! Только меня расстроил!»
Устроился Алексей в Петербурге: поступил на Машиностроительный завод русско-французской акционерной компании. Деньги высылал аккуратно и писал, что в скором времени к себе заберет. Только иначе жизнь повернулась: четырнадцатым годом, войной.
