Это было очень страшно. Картины вокруг полны были жизни, а мать лежала на полу, упиралась в него ладонями, чтобы подняться, и продолжала причитать, как на краю могилы, как перед открытым гробом: «Алешенька!.. Сыночек! Родимый сынок!»
Сбежались отовсюду, обступили нас, и какой-то прыщик в пенсне крикнул: «Вывести надо. Сумасшедшая».
Я только глянул туда, где глаза у него были. Откатился.
Тихо стало вокруг. Мать поднялась, посмотрела на всех и сказала, прикрывая собой картину, как живого человека: «Мой сын».
Больше она не плакала.
И тогда, в том зале, рядом с братом и матерью, понял я, какой же силой может стать искусство!
Это вы, Константин Петрович, открыли мне, что такое искусство!
Рогов кинул за окно погасшую папиросу.
— Что же было потом? — спросил Веденин.
— Потом?.. Ну, тут история долгая. После рабфака вернулся на завод. Потом инструктором работал в райкоме... Однако мысль о дальнейшей учебе не оставляла. Направили в комвуз.
— А ваша мать?
— Умерла в двадцать восьмом. Совсем стала старенькой, а тут тяжело простудилась. Перед самой болезнью ходила смотреть картину. Часто, каждую неделю ходила. Пойдет, а вернувшись, скажет: «У Алеши была».
Рогов снова достал папиросу, но только покрутил между пальцами и сунул в карман.
— Если помните, Константин Петрович, я вам письмо посылал. Нескладное письмо, но мне хотелось выразить...
— Помню. Получил. И ответил. Но вы почему-то не писали больше.
— Нет. Все рассчитывал — приеду в Ленинград, лично смогу познакомиться. Действительно, дважды бывал в командировках: один раз заходил — оказались вы в поездке, а второй раз не успел, отозвали раньше срока. Ну, а дальше жизнь такой ход забрала... Первая пятилетка, коллективизация. Послан был на Урал, потом все дальше на восток — до самого Крутоярска.
— А сейчас вы на какой работе?
— В краевом комитете партии. Третьим секретарем. Работы много, очень много. Можно сказать, за всю свою крутоярскую жизнь впервые в отпуск выбрался. Хотели в санаторий отправить — Крым или Кавказ. Отказался категорически. Во-первых, никакой хворобы в себе не замечаю, терпеть не могу лечиться. А во-вторых... Как же не воспользоваться случаем, не побывать в Ленин граде, не походить по тем местам, где Алеша и работал и воевал?.. Вот и встретились наконец, Константин Петрович!
И спросил, пододвинувшись вместе с креслом:
— Каким же будет ваше решение?
Каким будет решение?.. Веденин не мог забыть слова, сказанные Голованову: «Больше не могу обманывать ни себя, ни других!» И те негодующие слова, которые услыхал в ответ. Но громче всех этих слов звучал сейчас для Веденина крик матери, как с живым встретившейся с погибшим сыном.
— Или заняты, Константин Петрович, другой работой?
— Нет. Никакой работой не занят.
— Если так, жду согласия.
Не затем ли, чтобы скрыть свое волнение, Веденин потянулся к столу, наклонился над бумагами.
— Разве мало других художников, способных воплотить эту тему?
— Возможно. Но ведь вы, Константин Петрович, — вы-то сами разве можете допустить, чтобы над этой темой работал кто-либо другой?.. Это ведь все равно, что начатое дело другому передать: пусть, мол, за меня довершает. Нет, вы сами должны!
— Довершить?
— Именно!.. Тут дело даже не в том, что кандидатура ваша одобрена, что я рад был принять поручение — договориться с вами... Нет, не в этом дело!
Вынув позабытую папиросу, Рогов чиркнул спичкой. Короткий отсвет очертил его лицо. Ничем, внешне ничем он не был похож на Голованова, и все же Веденина поразило сходство: такая же ясная, красивая улыбка преображала лицо.
— Помните, когда я впервые увидел «На пороге жизни», — мне тогда показалось, что брат не умер, что жизнь его продолжается. Я чувствовал это, но объяснить не мог. Знаю теперь — правильно чувствовал.
Нет, не на Голованова — на родного брата был сейчас похож Рогов.
— Правильно чувствовал. Не мог умереть Алексей, потому что дело, за которое пролил кровь, — оно и выше и больше той жизни, которая дается одному человеку. Разве может человек умереть, если жизнь его вошла в бессмертное дело?
Да, Рогов был похож на брата. Тот же взгляд, устремленный далеко вперед, горящий верой и силой... И Веденину вдруг показалось, будто снова ударил в лицо тревожный ветер девятнадцатого года.
Это были дни, когда белогвардейские части Юденича шли на Петроград. Дни, когда воззвания на улицах кричали языком набата, пулеметы стояли на перекрестках, артиллерийские орудия — за оградами садов. Дни, когда рабочий Петроград схватился за оружие, чтобы отбросить, разбить врага.
В то время Веденин преподавал на рабочих курсах за Нарвской заставой. Курсы недавно были открыты, лекторский их состав отличался пестротой: замешались и случайные люди, привлеченные пайком, и некоторые из тех, кто злобно выжидал, скрывая истинное свое лицо.
