Покинув очередь, Веденин медленно двинулся назад. Подойдя к затихающей площади, услыхал раскаты рояля. Догадался — молодежь принялась за танцы. Однако даже притворно он не мог бы сейчас присутствовать при этом веселье. Свернул в противоположную сторону, к скверу. И тогда...
Теперь, когда позади осталось взволнованное ожидание встречи, когда не удалась, не состоялась встреча, — теперь, как бы ни было горько, Веденин вдруг почувствовал облегчение. Точно перегорело внутри. Или же, после тяжкой сумятицы, вернулась сосредоточенность.
Никогда еще Веденину не удавалось видеть себя с такой полной, обличающей очевидностью. Увидел себя в Москве — в тщетной попытке сбежать от растущей неудовлетворенности. Вернувшимся в Ленинград — пытающимся упорной работой подавить тот протест, который в нем самом вызывала эта работа. Еще раз приехавшим на завод — случайным гостем среди сталеваров...
Круг за кругом огибая ограду сквера, Веденин продолжал себя обличать.
И снова увидел себя. Встревоженно склонившимся над акварелью... В горестной исповеди перед Головановым... Не смеющим ответить Рогову...
В четвертый или пятый раз он шел вокруг ограды и только теперь заметил, что цепь, скрепляющая створки ворот, достаточно широка. Остановился, оглянулся по сторонам, подтянул к себе одну из створок. Цепь лязгнула и отошла, образовалась щель. Веденин наклонился и проник в эту щель, оказался внутри ночного сквера.
И тотчас, едва успел сделать несколько шагов, мысль устремилась дальше.
— Нет, Андрей, твой отъезд ничего не меняет. Если не с тобой, то все равно, без тебя, — я должен закончить наш разговор!
Продолжали доноситься звуки рояля. Они звенели и рокотали, казались волнами, которые подкатываются к ногам.
— Видишь, Андрей, я ничем не счастливее. Отказался обманывать и себя и других. Бросил работу. Дошел до предела.. И все же, как ни сходно наше положение, понять тебя не могу... Ты утверждаешь, что для тебя, живописца, разговор о творческом методе чужд и не нужен. Но как же итти вперед, если не отдаешь себе ясного отчета, какой тобою избран путь для достижения цели, каким вооружен калибром, чтобы сверять эту цель с самою жизнью?..
А вокруг простиралась июльская ночь. Позади остались белые ленинградские ночи, приближалась звездная августовская темень. И все же ночь была еще прозрачной. Дорожки лежали лишь прикрытые голубоватой дымкой, деревья и кусты выступали осязаемыми контурами, а клумба на середине сквера казалась костром, который притушен, но копит огонь, чтобы разгореться с новой силой.
Всего же сильнее был запах земли. Придавленная громадами зданий, замурованная под асфальтом мостовых — здесь, этой ночью, в этом сквере, земля прорвалась наружу, обнажила себя и глубоко дышала... Ровное, глубокое дыхание земли!
Веденин услышал это дыхание, ощутил этот густой и сильный запах... Память снова устремилась вперед.
Он вспомнил теперь, как однажды возвращался из поездки. Это было несколько лет назад, когда работал над картиной «Первый выход комбайна». Еще до поездки наметил картину в эскизе: поле налившейся ржи, комбайн, выходящий на поле, праздничная толпа, провожающая его в первый путь... Затем, в колхозе, сделал множество этюдов, зарисовок. А в последний вечер, направляясь на станцию, шел мимо убранного поля.
Вспомни этот вечер и это поле. Наклонившееся к реке, точно припавшее к ней после жаркой страды, оно дышало с глубокой успокоенностью. Запах земли был таким же сильным, густым, как и сейчас, в этом безмолвном сквере... Ты остановился, вдыхая этот запах. Оглянулся и увидел комбайнера.
Вспомни!.. Догорающее облако уходило за кромку леса. Пролетали птицы, курлыкая и всплескивая розовыми крыльями. Ветер мягко перебирал тростинки камыша... Но ты забыл обо всем, увидев лицо комбайнера, обветренное, обожженное солнцем, с припухшими глазами. Гордо скрестив на груди измазанные мазутом руки, комбайнер стоял как хозяин, озирающий землю, принадлежащую ему.
И вспомни — ты почувствовал, что твоя картина должна быть другой. Иначе увидел землю — глазами этого человека. Проник в его воспаленный, но радостный взгляд, ощутил неуемную силу в его руках. И понял: этот образ неизмеримо богаче заранее придуманной композиции... Но ты торопился на станцию. Ты торопился и предпочел довольствоваться прежним эскизом... Но как же ты позволил себе пренебречь той настоящей человеческой правдой, которую тебе протягивала жизнь?..
Так этой ночью допрашивал себя Веденин. В глубине одной из дорожек он отыскал скамью, полузакрытую кустом. Опустился на скамью и дальше продолжал себя допрашивать:
— Почему же я так поступил? Не потому ли, что поддался благополучному, устроенному образу собственной жизни? Меня называли в числе ведущих живописцев, картины мои заняли почетное место в музеях, позади осталось время, когда свою правоту приходилось отстаивать в непрерывных схватках... Видишь, Андрей, что случилось! Успокоенность собственной жизни я перенес на творчество, растворил в этой успокоенности волю к поискам...
