Голубоватая дымка прикрывала и сквер и площадь. Но она не могла помешать той пристальности, которую обрел наконец Веденин. И звуки рояля не отвлекали, не успокаивали — наоборот, обостряли мысль.
— Ты говоришь, Андрей, что знать ничего не хочешь, кроме жизни — жизни, какая она есть. Но неужели не понимаешь, что она лишь тому открывается во всей глубине, кто обладает зорким зрением?.. Если сегодня мне тяжело, то именно потому, что утратил зоркость, стал довольствоваться лежащим на поверхности... Нет, мы никому не можем передоверить разговор о творческом методе. Это наше кровное дело, Андрей!
Веденин напряженно замолк. В эту минуту он забыл, что вокруг простирается ночь, что поезд давно ушел, все дальше уносит Симахина... Веденин продолжал неподвижно сидеть. Но с каждой секундой все настойчивее пробуждалось в нем нетерпение, потребность куда-то итти, взглянуть в чьи-то лица, вслушаться в чьи-то голоса...
С удивительной ясностью он вдруг увидел перед собой и ту молодежь, которая окружала его в Третьяковской галерее, и военных летчиков, пригласивших Зою в поезде послушать патефон, и сменного начальника в цехе, и токаря за раскрытым окном, и тех рабочих, которые на ходу перекинулись короткими фразами: «Говорят, художник. — А я-то думаю, что за гость?»
Все больше людей видел сейчас Веденин. Нескончаемой вереницей они проходили перед его внутренним взором — люди, с которыми встречался в поездах и на стройках, люди, которые прокладывали новые дороги, воздвигали плотины, подымали домны... И Веденину слышалось, будто каждый из них его упрекает: почему не остановился возле меня, не разглядел мою жизнь, не узнал, чем я живу?..
Их голоса так отчетливо, так явно звучали сейчас для Веденина, что в первое мгновение он даже не удивился, когда рядом, за его спиной, прошелестели ветви и девичий голос произнес:
— Как тихо!.. Вот бы аукнуть!
— Попробуй, — отозвался мужчина. — Сторож найдет нас и прогонит.
— Сторож? Да что ты, Сеня. Он спать давно ушел. Кроме нас, в садике никого и нет.
Голоса умолкли. Тихонько обернувшись, Веденин увидел край скамейки, выглядывающий с другой стороны куста. Больше ничего разглядеть не удалось, но Веденину почему-то представилось, что девушка встала сейчас со скамьи и широко раскрытыми глазами смотрит вперед — сквозь предрассветную мглу.
— Сеня, а Сеня, — снова послышался голос. — Ты почему такой скучный?
— А чего мне веселиться? Думаешь, не вижу, как ты переживаешь.
— Ничего не переживаю.
— Будто бы? Почему же весь вечер в углу просидела? Стоило на танцы итти!.. И, главное, из-за кого? Все из-за Дорофеева!
— А ты считаешь... — Девичий голос стал громче, зазвенел обидой. — Считаешь, что ничего не случилось?
— Я же, Оля, не говорю...
— Нет, говоришь! Не то говоришь!.. Дорофеев заявил: «Власова ради премии выслуживается». По-твоему, на такую клевету можно не обращать внимания?
— Но ведь его призвали к порядку.
— Еще бы не призвать!.. Ох, и вредный же он!
Голоса опять умолкли. Веденин подумал, что следовало бы встать и уйти. Хорошо ли подслушивать?.. Но что-то удерживало.
— Верно, Сеня. Я эти дни переживаю. Всю ночь после совещания не могла заснуть. И на другой день все думала — есть ли хоть какая-нибудь правда в словах Дорофеева?.. Никакой! — Голос еще раз прозвенел и перешел на полушепот: — Казалось бы, легче жить по-дорофеевски: думать только о себе, заботиться только о себе, ни во что не вникать... А я не могу так! Мне иначе кажется!.. Знаешь, как кажется? Будто получила подарок. Такой большой, такой огромный — стыдно пользоваться одной, со всеми поделиться надо... Сеня, ты почему на меня так смотришь?
— Хорошая ты, Олюшка!
— Хорошая?.. Нет! Илья Трофимович правильно говорит: по-разному можно жизнь прожить. А я как живу? Что успела сделать?
Тут Веденину показалось, что он услышал поцелуй.
— Ну, вот! Я серьезно, а ты... Всегда не во-время!
— Разве всегда?
— Конечно! Мы же не дома. Еще увидит кто-нибудь...
— Но ты же сама говорила, что мы одни в садике, что все уже спят...
— Нам, Сеня, тоже пора уходить.
— Завтра выходной. Куда торопиться?
— Нет, хватит. Посидели, отдохнули, а теперь пора. Интересно, который час?
Ольга хотела встать, но Семен привлек ее, обнял, и она опустила голову ему на плечо. Но тут же, услыхав шаги, поспешила отодвинуться.
Перед скамейкой стоял высокий пожилой человек.
— Сейчас без двадцати четыре, — сообщил он. — Даже без восемнадцати... Мои часы отстают на две минуты.
Наступило неловкое молчание. И Ольга и Семен удивленно смотрели на неожиданно появившегося перед ними незнакомца.
— Без восемнадцати? — переспросила наконец Ольга. — Спасибо большое. Никак не думала, что так поздно.
Опять наступило молчание.
— А вы... Вы давно здесь? (Ольга пригляделась к незнакомцу, и ей понравилась его улыбка.)
— Да, порядочно, — ответил Веденин.
— А как же вам удалось попасть?
— Вероятно, таким же способом, как и вам. Я заметил, что цепь на воротах достаточно широка.
— Верно. Мы точно так же. Я бы не додумалась, а Сеня сразу сообразил...
Окинув Веденина доброжелательным взглядом, Ольга подвинулась, освободила край скамейки:
