Возвращаясь, переходила мост через Фонтанку. Остановилась и долго смотрела вниз. Выпал снег, вода в обрамлении белых набережных казалась черной, густой. Рядом, сразу за мостом, сиял гирляндами огней цирк Чинизелли, толпа шумела под пестрым навесом.
— Что же делать? Что же делать теперь?..
Но пришла домой и ничего не сказала брату. Он продолжал старательно заниматься, и Александра уговорила себя: еще разгорится, вспыхнет талант!
Незадолго до окончания курсов попала на собрание одного студенческого кружка. Разнородный по составу, кружок не придерживался определенной программы, шумно дискуссировал различные модные течения. Однако, продолжая его посещать (все сильнее давило одиночество), разглядела людей, тесно сплоченных общими взглядами: это была большевистская группа, умело использовавшая, в целях конспирации, безобидную вывеску кружка.
Издерганная, переутомленная, Александра плохо разбиралась в политических вопросах, но что-то подсказывало — правда здесь. Незаметно для себя самой сблизилась с участниками этой группы, помогала прятать и переправлять литературу. Иногда помогал и Никодим.
Когда же, после окончания курсов, начала искать работу, на всех ее прошениях появлялась резолюция: «Отказать». Она была лишена политической благонадежности.
Пробовала бороться, ходила на прием к градоначальнику, подавала новые прошения. Работы не было ей нигде.
Отдаленный преуспевающий родственник, о котором Александра вспомнила в минуту отчаяния, даже сперва ее не узнал, так изменилась. Он предложил использовать свои связи в провинциальном торговом мире и устроил Александру учительницей в далекий захолустный городок.
Прощалась с братом:
— Мы попрежнему, Никодим, будем жить душа в душу!
Увидела слезы в его глазах и шепотом солгала:
— Я же верю, очень верю в тебя, дорогой!
Поезд тронулся, замелькали продымленные пригородные брандмауеры, и в эту минуту Александра дала себе клятву:
— Никогда не вернусь!
Спустя несколько лет попыталась нарушить клятву, приехала навестить Никодима, суеверно боявшегося покинуть город, пока не добьется успеха.
Петроград девятьсот шестнадцатого года, разгульная военная столица — он показался еще гаже. Уехала через несколько дней и повторила: — Навсегда уезжаю! Навсегда!
...Вот и все. Здесь конец воспоминаниям. Но плотной стеной окружив Александру, они не хотят ее оставить, продолжают преследовать, и тогда она убыстряет шаги. Может быть, снова из конца в конец города спешит она на уроки, или на курсах ждут экзаменаторы, или еще не все вернули назад прошения... Снова воспоминания гонят Александру по петербургским улицам. Снова в тумане расплываются газовые фонари и этот мокрый туман слепит глаза. Снова загулявшие приказчики в засаленных картузах загораживают дорогу: «Разрешите, барышня, пригласить?.. Ах, гордая! Не по одежке гордость!» Снова она бежит. Снова загнана.
И вот останавливается наконец перед домом на Загородном проспекте. Смотрит по сторонам, прислушивается. Сердце колотится, как и тогда, резкими, колющими толчками. Но теперь, настороженно прислушиваясь, она различает в шуме города совсем другой — сильный, убежденный, трудолюбивый голос. Нет, она бежала не из этого города!
Вздохнув глубоко и облегченно, точно скинув с плеч тяжелый груз, Александра входит в подъезд.
Сколько писем написали они за эти годы!.. Это были даже не письма — частые, долгие беседы. Такие частые, что исчезало разделяющее пространство. Такие долгие, что, казалось, в них отражается каждая мысль, каждый поступок.
Но встретились и поняли — письма были лишь слабым подобием бесед. Только теперь началась настоящая встреча.
Больше часа сидели за столом (Никодим Николаевич настоял, чтобы Александра прежде всего подкрепилась). О чем же шел разговор? Это был первый разговор, в нем не было стройности.
— Уже смеркается, — сказала Александра. — Как быстро прошел день... Ты, кажется, Никодим, так и не поверил, что у меня есть сын?
И кивнула в ответ на его вопросительный взгляд:
— Да, у меня есть сын.
— Но ты никогда не писала...
— Нет. Даже трудно объяснить, почему. Много раз собиралась, потом откладывала.
Никодим Николаевич продолжал недоверчиво смотреть на сестру. Ополоснув чашки, прикрыв их полотенцем, она обернулась:
— Помнишь, какой я уехала?.. Мне казалось, Петербург отнял все мои силы, выпил всю кровь... Но я ведь была еще молодой. Время прошло, и мне захотелось жизни. Я стала ее искать.
Александра говорила об этом, закрыв глаза. Может быть, так ей легче было разглядеть минувшее.
— Какую жизнь могла я найти в этом купеческом городишке, затерянном среди сугробов?.. Не было жизни! Только ворота на засовах, тупое, жадное существование. Даже дети... подрастая, становились похожими на родителей, такими же расчетливыми, черствыми... Я долго искала. Я хотела встретить хоть одного человека — живого, чувствующего. Потом мне показалось, что я нашла.
Александра открыла глаза и, сдвинув брови, посмотрела на брата:
