Веденин снова устремил свой взгляд вперед. В этом взгляде была такая осязаемая зоркость, что Никодим Николаевич невольно посмотрел в ту же сторону.
— Я вижу, — очень тихо произнес Веденин. — Вижу человека, перед которым раскрыты безмерные пространства. Жизнь, как жестокая, мучительная ноша, веками, тысячелетиями давила человека. Но он победил. И вот он стоит, озирает землю, руку заносит над ней — властную руку хозяина. И человек говорит: «Ничего не должно оставаться от прежней, подъяремной жизни. Не хочу, чтобы новая моя жизнь ограничивалась маленьким, слепым благополучием. Я лишь тогда буду счастлив, когда все, что открою, узнаю, найду, — станет всеобщим. Я неразделен с теми, кто идет рядом со мной!»
Резким взмахом ладони Веденин прочертил перед собой линию — такую же острую и прямую, как та, которой заключил наброски.
— Я вижу этого человека... Советский человек! Поистине гигантская тема!.. Но разве образ, который я вижу, — разве он не раскрывает, не воплощает эту тему?.. Потому и ответил согласием!
Окончив хлопоты со своими питомцами, Александра вышла на улицу. Хотела сесть в трамвай, но раздумала, пошла пешком. Вечерний город звал взглянуть на себя. Александра поддалась этому зову, и тотчас со всех сторон надвинулись воспоминания.
...Второй год она занималась на Бестужевских курсах, когда разрушилась жизнь семьи. У отца, мелкого департаментского чиновника, отыскался приятель, служивший в одной из банкирских контор. Узнав, что отец откладывает про черный день сбережения, приятель уговорил его испробовать счастье в биржевой игре. Отец рискнул и, раза два испытав удачу, доверил приятелю все деньги.
Александра так и не узнала точно, как произошло несчастье: вернее всего, приятель жестоко отыгрался — подсунул свои обесцененные акции.
Отца внесли в квартиру, когда смеркалось. Упал у самого дома, в сознание не приходил.
Хоронили на Волковом кладбище, дроги ехали через весь город, и такой в этот день стоял туман, что даже серая гимназическая шинель Никодима едва виднелась в двух шагах.
Когда же, месяц спустя, снова шли Александра и Никодим за дрогами, казалось им — продолжаются первые похороны. Мать слегла после смерти отца и больше уже не вставала.
Отсюда начинается жизнь Александры — от угрюмого, топкого кладбища, равнодушных вздохов далеких родственников, двух тесно прижатых друг к другу могил... От разговора с горько плачущим братом.
— Не плачь, Никодим. Мы остались вдвоем. Ты же способный, талантливый. Папа мечтал, что ты станешь большим художником. Я обещаю все сделать для этого. Не надо, не плачь!
Распродали обстановку, переехали в небольшую комнату на Песках, в один из бедных городских районов. Сослуживцы отца собрали небольшую сумму, скоро она иссякла. Тогда пришлось забыть и отдых и спокойный сон.
Продолжая заниматься на курсах, Александра давала частные уроки. Звонки у чужих дверей, тоскливые занятия с переростками — этим заполнилась жизнь.
Ее жалели, оставляли после урока обедать или во время урока приносили чай. Хотелось отказаться от этих подачек, но обедала, пила чай.
Иногда ученики упрямились, издевались над ее стараниями или родители бесцеремонно вмешивались. Вспыхивало самолюбие: надо встать, уйти!.. Оставалась.
Александра похудела. Чуть ли не каждый вечер старательно чинила, штопала свою одежду. Стала очень расчетливой. Каждую копейку берегла для брата. На чем бы еще сэкономить?..
Она не жаловалась, зная, что теперь на ней одной лежит обязанность вывести Никодима в люди. И хотя, окончив гимназию, он не выдержал конкурса в Академию художеств, так была уверена в способностях брата, что устроила его заниматься частным образом.
Теперь, ночами напролет готовясь к занятиям, Александра иначе видела город. Мутный, жестокий виднелся он за окном комнатушки. И так напряжены были нервы, что все ощущала почти физически — и склизкое дерево бочек, сваленных в углу двора, и белье, топорщащееся за чердачными люками, и прогорклый чад соседней кухмистерской, и грубые выпуклости булыжника, по которым грохотали ломовики... Свистела паровая конка, и Александра вздрагивала: ей казалось, ее зовут.
Никодим восторгался прославленными петербургскими памятниками, но она, проходя мимо, не могла ощутить их красоту. Она возненавидела город, за все возненавидела — за гибель отца, за могилу матери, за то, что рядом и Никодим из сил выбивается, за то, что неоткуда ждать помощи.
Как-то встретила художника, учителя Никодима. Он пригласил зайти к нему.
Художник говорил медленно и мягко, выбирая осторожные слова:
— Я знаю, Александра Николаевна, какое значение вы придаете занятиям брата. Да, в моей студии он один из самых трудолюбивых. Но позволю себе быть откровенным. Я полагаю, что способности вашего брата...
Художник остановился, со вздохом скинул пепел с папиросы:
— Полагаю, способности эти не чрезмерны. Боюсь быть пророком, но не возлагайте излишних надежд.
