Повторяя эти слова, Никодим Николаевич продолжал сосредоточенно стоять перед копией.
Снаружи, холодными красками?.. Предположим, не все удалось в последней картине Константина Петровича. Предположим... Но «Лесорубы соревнуются» — ведь это полотно на прошлогодней выставке встретило самое положительное отношение. Значит, к этому полотну оценка Рогова не может относиться?
Никодим Николаевич перевел взгляд на оригинал картины. И вдруг поймал себя на странном, необычном желании. Ему захотелось вдруг, чтобы лесоруб, наклонившийся в Центре полотна над только что сваленным деревом, распрямился, открыл свое лицо. Захотелось ближе разглядеть и остальных лесорубов... Пожалуй, на месте Константина Петровича я больше выдвинул бы их на первый план, именно на них развернул бы композиционный центр картины...
Но тут Никодим Николаевич сердито оборвал свои размышления. Что это мне вздумалось?.. Прекрасное полотно. И какая тонкая, одухотворенная передача пейзажа!
Веденин явился часа через полтора.
— Добрый день, Никодим Николаевич. Куда же вы так внезапно вчера исчезли?
— Мне казалось, Константин Петрович, что я могу быть лишним...
— Напротив, — улыбнулся Веденин.
Подошел к Никодиму Николаевичу и окинул его долгим, теплым взглядом.
— Я в долгу перед вами. В большом долгу.
— Вы?..
— В большом долгу!.. Подлая штука бывает в человеке: ожесточается на себя, а вымещает на близких... Нет, я не только ценю вашу дружбу — я в ней убежден!
Дружба!.. Никодим Николаевич просиял. Отбросив кисти, соскочил с подставки. И, счастливый, переполненный всеми впечатлениями этого дня, начал рассказывать, как получил телеграмму, как готовился к приезду сестры, как встречал ее сегодня...
— Мне хотелось, чтобы Сашенька у меня остановилась. Конечно, понимаю — не может оставить своих учеников! Такие шустрые!.. Но сегодня весь вечер проведет у меня...
— Жаль, — сказал Веденин. — Жаль, что не предупредили раньше. Вместе пошли бы встречать. Во всяком случае, передайте большой привет и — милости просим. Очень рад буду познакомиться.
— Конечно, конечно! Сашенька тоже будет рада!
Никодим Николаевич продолжал рассказывать, припоминая все детали утренней встречи. Не забыл рассказать и о маленьком старичке, и о девушке, которая великодушно поделилась цветами...
— Погодите! — шутливо пригрозил Веденин. — При первой же встрече донесу Александре Николаевне, каким разбойничьим способом добываете вы цветы. А старичка так и бросили? Не сдали внучке на хранение?
Веденин с удовольствием слушал Никодима Николаевича. В бесхитростном его рассказе мелькали зримые черточки жизни. И Веденин видел поезд, пришедший издалека, дорожную пыль на вагонах, нетерпеливую толпу встречающих...
Брат встречает сестру... девушка — любимого... Старичок разглядывает внучку (как выросла за год, как возмужала), а школьники гурьбой покидают вокзал, и перед ними раскрывается огромный город...
Огрызок карандаша оказался под рукой. Схватив огрызок, Веденин наклонился над столом, над листом бумаги.
— Я слушаю. Продолжайте!
Несколькими штрихами набросал старичка, семенящего под руку с высоченной внучкой... Строй уборщиц, вооруженных метлами... Самого Никодима Николаевича, бегущего с букетом...
Дальше рисовал и не мог остановиться.
Профиль спящего сфинкса... Рыболов, под удочкой которого проплывает пароход... Какая-то тучная фигура над перилами моста...
— Кстати, известно ли вам, что ко мне пожаловал гость? Петр Аркадьевич Векслер!
— Векслер?.. Тот Векслер, который...
— Именно!.. Тот самый Векслер, с которым когда-то я кончал академию, которому вы однажды по заслугам испортили на выставке настроение...
И основа рисунки — на листах бумаги, на газетных полях. Больше не на чем было рисовать. Теперь Веденин рисовал прямо на доске стола.
Никодим Николаевич удивленно наблюдал за этим неистовством карандашного огрызка.
Контур девушки возник под карандашом — девушки, окруженной порывом ветра: спутанные волосы, колени, охваченные легким платьем... С ней рядом Веденин набросал вторую фигуру — фигуру человека, скрестившего на груди сильные, мускулистые руки, горделиво поднявшего голову...
Все!.. Теперь наконец Веденин остановился. Отбросил карандаш и с минуту сидел неподвижно, настороженно прислушиваясь к чему-то, вглядываясь в какую-то даль. Затем, снова схватив карандаш, провел под двумя последними рисунками прямую и острую, заключающую линию.
— Вчера... Вы были вчера, Никодим Николаевич, свидетелем моего разговора с Роговым. Я все сказал. Все объяснил. Казалось бы, то, что я сказал, исключает возможность новой работы. Однако я принял предложение Рогова. Знаете ли, почему?
Никодим Николаевич ничего не ответил, но Веденин покачал головой, как будто услыхав неправильный ответ.
— Нет, не потому! Сто тысяч раз можно перечеркивать свои ошибки, но это еще не начало пути. Здесь не могу согласиться с Михаилом Степановичем!.. Работать немыслимо, пока не обнаружена ошибка, но обнаружить ошибку — это далеко еще не все!
