— Учти, Власова, — для твоей же пользы пришел. А то ведь и мы ославить можем!
— Кто это «мы»? За кого говоришь?»
...«Кто это «мы»? За кого говоришь?» — услыхал Веденин напряженно-звонкий голос Ольги (отыскав номер комнаты, он постучал, но не дождался ответа и приоткрыл дверь).
Ольга стояла против дверей, но не заметила Веденина. Она не спускала глаз с высокого парня, сжимавшего и разжимавшего за спиной кулаки.
— Брось, Власова, изображать наивность! Тут тебе не драмкружок и не общее собрание!.. Думаешь, только тем народ и дышит, как бы план заводской перевыполнить? Держи карман шире! (Снова сжались кулаки.) Последний раз добром спрашиваю: будешь жить по-мирному?
— Нет! — ответила Ольга. — По-твоему жить не буду. Все у нас с тобой разное. А за других не смей говорить. Зачем народ обижаешь?
— Смотри же! Не просчитайся!
Парень скверно выругался, кинулся к дверям. На секунду Веденин увидел побагровевшее, перекошенное злобой лицо. Душное дыхание обдало Веденина. Еще раз взмахнув кулаком, парень выскочил из комнаты. Шаги прогрохотали по коридору, затихли на лестнице...
— Здравствуйте, Оля.
— Константин Петрович?..
Только теперь увидя Веденина, Ольга обрадованно подбежала к нему. И тут же вспыхнула, закрыла лицо ладонями.
— Ой, Константин Петрович! Стыд какой!..
— Что за гость к вам приходил?
— Не гость. Из нашего цеха. Договариваться приходил, чтобы я не выставляла его, лентяя и шкурника, людям напоказ... Вот вы, Константин Петрович, вы человек незаинтересованный... Скажите, можно ли не по-человечески жить?
— Как вы сказали, Оля? Не по-человечески?
— Ну да. Ведь у нас, у токарей, какая в цехе работа? На самых точных, самых ответственных операциях заняты. Весь завод в наших изделиях нуждается. Весь завод, тысячи людей во всех цехах!.. А этот Дорофеев.... (Веденину вспомнился разговор, услышанный в ночном сквере.) Нет, слабо ему ответила! Не так еще должна была ответить!
Босоногая, с подоткнутым подолом, Ольга возмущенно ходила вперед-назад, и столько порывистости было в каждом ее движении, что Веденину, как и в прошлый раз, показалось, будто окружает ее стремительный ветер.
Затем спохватилась, остановилась смущенно:
— Как же я так?.. В таком виде!.. Как раз убиралась...
Скрылась за шифоньером:
— Я сейчас. Погодите минуточку.
— Вы, верно, Оля, удивлены, что я так быстро откликнулся на ваше приглашение?
— Почему же? Нормально. Жаль только. Сеня ушел на завод. Огорчится, когда узнает... А Зоя где? На дачу вернулась? И правильно. Погода такая хорошая... Нравится наша комната?
Веденин осмотрелся по сторонам. Стены были окрашены светлой масляной краской. На подоконнике горшок с кактусом. Над кроватью самодельный коврик. В углу на столике — зеркало в рамке-подкове, две гребенки из пестрой пластмассы, цветочный одеколон. Над столиком, приколотые кнопками, фотографии киноартистов: Жарова, Ильинского, Орловой.
— Хорошая комната, — ответил Веденин.
— Правда?.. А сколько пришлось добиваться и в завкоме и в заводоуправлении. У нас в общежитии мало семейных комнат.
Ольга переоделась: вышла в легком платье с короткими рукавами. Протянула руку:
— Еще раз здравствуйте. Уж извините, что такая встреча получилась...
— Признаться, думал, что не застану вас.
— Нет, мы в вечернюю работаем. Времени еще много. Садитесь, пожалуйста. (Веденин понял, что Ольга хочет показать себя примерной хозяйкой.) Чем же угостить вас, Константин Петрович?
— Спасибо. Ничего не нужно.
— Так нельзя. Подушечки с фруктовой начинкой любите?.. Кушайте, пожалуйста. Вот эти повкуснее — полосатенькие.
И снова на веснушчатом лице упрямо обозначились губы:
— А с Дорофеевым жить по-мирному никогда не буду! Сами посудите... Если бы с вами рядом оказался человек, который ведет себя...
— Не по-человечески? — подсказал Веденин.
— Точно! Могли бы мимо пройти?
— Нет, — ответил Веденин. — Мимо пройти нельзя!
Прежде чем подняться в мастерскую, Никодим Николаевич зашел на кухню к Маше. Она готовила обед и не заметила устремленного на нее укоризненного взгляда.
— Уважаемая Маша, — сказал Никодим Николаевич. — Вчера, рано утром, я обнаружил квартирную дверь открытой.
— А я при чем? Столько было гостей...
— Не могу признать ваше оправдание уважительным. Впредь прошу быть внимательнее.
Вместо ответа, Маша сердито передвинула кастрюли. Несмотря на свой добродушный характер, она относилась к Никодиму Николаевичу с некоторой неприязнью. Эта неприязнь объяснялась тем, что Никодим Николаевич неохотно допускал ее в мастерскую, сам производил всю уборку. Маша видела в этом ограничение ее домашних прав.
— Спокойнее, Маша. Не надо терять равновесия.
— Ох, сказала бы я вам, Никодим Николаевич...
— Как-нибудь в другой раз. Сейчас не имею времени... Константин Петрович у себя?
— Дома нет. С утра ушел.
— Хорошо. Я дождусь его в мастерской.
Несколько минут спустя Никодим Николаевич уже стоял перед незаконченной копией. Сменив пиджак на рабочую блузу, приготовил краски на палитре, взялся за кисти... Но остановился, вспомнив вчерашний разговор с Роговым.
Как он сказал? Не изнутри, а снаружи, холодными красками написана картина...
