— Я вам мешаю, Константин Петрович? Скажите откровенно.
Он растерянно замолк и вдруг увидел очень мягкие и вместе с тем проницательные глаза. Больше не было собеседницы, с которой надлежит поддерживать учтивый разговор.
— Простите, Александра Николаевна. Хотел иначе встретиться. Но сейчас...
— Что-нибудь произошло?
— Произошло? — усмехнулся Веденин. — Нет, все попрежнему, если не считать, что пришла вечерняя почта...
Обернувшись к столу, он кинул взгляд на распечатанное письмо. Снова повернулся к Александре, встретился с ней глазами. И, решительно встав, протянул письмо:
— Вот что мне пишет товарищ. Читайте!
Александра читала письмо:
«Дорогой Константин! Дорогой, старинный мой друг! До последней минуты я поджидал тебя у вагона. Но поезд тронулся, встреча не состоялась, и тогда я подумал: так лучше. Сам должен во всем разобраться, все понять!.. Мне и сейчас, Костя, очень трудно. И все же не хочу выслушивать соболезнования тех, кто рад был бы изобразить меня жертвой, втянуть в свой озлобленный лагерь...»
Читая эти строки, Александра не могла уяснить, чем взволновали они Веденина. Вопросительно взглянула, но он повторил:
— Читайте! Дальше читайте!
«Не сердись, что за все это время ни разу тебе не писал. Да и это письмо лишь заявка. Настоящее письмо впереди. Но сегодня мне захотелось послать тебе хоть эти несколько слов. Встретив Бугрова, узнав, что он собирается в Ленинград, а значит, увидит и тебя и твою работу для выставки, я позавидовал ему. Может быть, втайне позавидовал и тебе, не знающему той тяжести, которую испытывает сейчас любящий тебя Андрей Симахин».
Александра дочитывала последнюю строчку, когда Веденин воскликнул:
— Если бы это было так!
— Но ведь вы, Константин Петрович, работаете над новой картиной? Брат говорил мне...
— Нет, не работаю. Сначала прекратил работу над одной картиной. Потом взялся за другую, закончил ее в эскизе... А вот вчера...
Веденин остановился, но лишь для того, чтобы перевести дыхание. И дальше продолжал так же отрывисто, торопливо:
— Дело не в том, что приедет Бугров. Председатель выставочного комитета имеет право узнать, как идет работа. Но я попрежнему все еще нуждаюсь в ясности!
— Что же мешает найти эту ясность? — тихо спросила Александра.
— Что мешает?.. Вчера я закончил эскиз. Работал над ним убежденно, радостно. Но показал одному человеку... (Не Рогову ли? — подумала Александра.) Этот человек дал беспощадную, опровергающую оценку!
Веденин оборвал свои слова. Отошел от Александры и сдержанно сказал:
— Извините. Мне не следовало занимать вас своими делами. Они не настолько интересны, чтобы при первой же встрече...
Но Александра покачала головой:
— Разве первая встреча должна состоять из общих, ничего не значащих фраз?
И неожиданно для себя самой попросила:
— Покажите эскиз.
Веденин шагнул к ней и остановился в нерешительности. Он видел эту женщину в первый раз. Полчаса назад встретился с ней впервые. Но ее глаза были такими живыми, проницательными... Веденин поднял Александру с кресла, подвел к мольберту:
— Смотрите!.. Я хотел написать картину о советском человеке. О человеке, который приходит на землю, чтобы преобразить ее в свободное свое обиталище!
Александра смотрела на эскиз. Он был ярок, в красках его читалось горячее чувство, даже большее — страстная жажда утверждения мысли. Александра не могла не видеть живописного мастерства. Но чем больше вглядывалась, тем сильнее ощущала и другое: какую-то неосязаемость, отвлеченность.
— Прошу забыть, что вы в мастерской художника, что перед вами всего лишь эскиз, — сказал Веденин. — Не опасайтесь говорить чистосердечно.
— Я настолько не искушена в вопросах живописи... — неуверенно начала Александра.
— Не играет роли!.. Что можете сказать?
— Я скажу... (Александра сделала усилие, чтобы найти слова, которые наиболее точно выразили бы ее мысль.) Я бы сказала, что художник пытается осуществить неосуществимое.
— Неосуществимое?.. Продолжайте!
— Да, неосуществимое. Разве можно выразить жизнь, минуя жизнь?.. Простите, Константин Петрович, но у меня впечатление, что вы изобразили не самую жизнь.
— Не жизнь? Но что же тогда?
— Нет, не жизнь. Лишь мысль о жизни.
Веденин нахмурился, сгорбил плечи. Затем спросил (так резко, точно допрашивал):
— Другими словами, эскиз напоминает вам отвлеченную формулу?
— Пожалуй, так.
— И вы считаете, что эта формула еще нуждается в жизненном воплощении?
— Да, конечно! — сказала Александра и с облегчением подумала, что Веденин сам уже достиг той ясности, которой ему недоставало, и теперь лишь хочет проверить себя.
Но он покачал головой:
— Вы во многом повторили то, что я услышал вчера. Разные слова, но тот же смысл. И все же я продолжаю спрашивать себя — так ли это в действительности. Не в том ли дело, что от меня ждут более простого, легкого, доступного?
В этих словах Александра различила и боль и упорство. Но не смогла, не захотела покривить душой:
