— Почему же сначала сказали, что рисунки не ваши?
— Тут, Константин Петрович, целая история. Я и не собирался показывать...
— Скажите, Семен... Не знаю, как звать по батюшке.
— Просто — Семен.
— Пусть так. Скажите, давно рисуете?
— Давно. С малолетства.
— И, кажется, занимались в кружке при клубе?
— Занимался. Однако руководитель с весны заболел.
— Кто руководил?.. Как же! Педагог хороший!.. Сколько вам лет?
— Двадцать уже.
— Уже? — улыбнулся Веденин.
Эта улыбка ободрила Семена:
— Раз уж так получилось... Скажите прямо, Константин Петрович, — плохо, никуда не годится?
— А вам не говорили?
— Да нет, говорили... Хвалили в общем.
— Что же еще вам нужно?
— Но ведь меня как хвалили? Со скидкой, исходя из состава кружка. А вы скажите без всяких скидок.
Веденин ответил не сразу. Рисунки лежали перед ним. Еще одна пачка рисунков.
Много их побывало в руках Веденина. Их приносили с трепетом, с надеждой. Ждали суждения и боялись услышать это суждение, потому что Веденин никогда не кривил душой и мог, возвращая рисунки, без колебания сказать: «Грамотность еще не порука творчества. На свете много нужнейших профессий. Почему бы вам не испробовать одну из них?» И даже слезы, которые подчас вызывались этими словами, не могли остановить Веденина: «Поймите, живопись требует, чтобы к ней относились как к самой трудной профессии, но как профессию ее начать нельзя!»
Рисунки Семена? Не все в них было грамотно. Эффектные рисунки? Нет. Очень простые.
Возвышались дома, росли деревья, уходили вдаль дороги. Река протекала в обрывистых берегах. Прямолинейные сосны откидывали тень. Здесь были и картины природы, и городские пейзажи, и заводские сцены. Люди работали, отдыхали, веселились.
Сила рисунков Семена («Сила» — повторил про себя Веденин) была в другом: в умении видеть жизнь очень ясной, доподлинной, осязаемой. При всех своих ученических погрешностях, эти рисунки как бы приближали жизнь, делали ее привычность непривычно свежей, значительной.
И Веденин, продолжая вглядываться, поймал себя на желании пройти по этим дорогам, коснуться руками этих ветвей, постучать в эти дома — к этим людям. И вот это-то — именно это! — было для него вернейшей порукой творчества, ибо талант лишь тогда талант, когда от себя возвращает в жизнь.
— Спасибо, — сказал Веденин и бережно опустил ладонь на рисунки.
Увидел, как просияло лицо Семена, и строго добавил:
— Но вы не должны забывать: необходимо много, упорно заниматься.
— Я понимаю. Как только возобновится кружок...
— Кружок?.. Ничего-то, юноша, вы не понимаете. Вам надо серьезно учиться. Какими бы хорошими ни были задатки, их необходимо развивать... Во всяком случае, я буду поддерживать ваш прием на подготовительное отделение.
Семен взглянул удивленно:
— Но как же я смогу совмещать с заводом?
— Разумеется, не сможете. Надо сделать выбор.
— Нет, Константин Петрович. На это несогласен.
— Но как же иначе?.. (Веденин остановился, ему еще никогда не приходилось доказывать столь очевидную истину.) Подумайте сами...
Семен кивнул, но в этом не было согласия.
— Вам, возможно, странным кажется: токарь — и вдруг рисунки. Но сам-то я не чувствую, что это разное. Для меня это входит одно в другое. Понятно?
— Продолжайте, — сказал Веденин.
Он вспомнил своих учеников. Разные бывали — каждый со своим глазомером, темпераментом, «дальним звоном», влекущим вперед. Но одно равняло всех — самоотверженность, готовность всем поступиться, все отбросить ради искусства. А этот юноша...
— У меня и отец и старший брат тоже токари. Отец часто говорил, еще когда я мальчишкой бегал: «Подрастешь — обучу своему искусству». И верно — обучил. И это тоже верно — токарное искусство очень мне по душе!.. Ну, а к рисункам я пристрастился еще с детских лет. Ребята на заборах всякую дурость выводили, а мне уже тогда хотелось изобразить, как то, как другое выглядит. Даже вздрючку получил от папаши. Была него толстая тетрадь, а я из нее листок за листком... И теперь всегда при себе имею тетрадь и карандаш. Это мне нужно. Это помогает.
— Помогает?
— Ну да. Разобраться, разглядеть. Разглядеть и работу, и товарищей, и все, что вокруг.
Нет, этот юноша ничем не желал поступиться. Он смотрел на рисунки как на один из своих рабочих инструментов.
— Смилуйся, папа! — прервала дальнейший разговор Зоя. — Мы истомились ожиданием!
Вслед за ней в мастерскую вошли Сергей и Ольга. Подойдя к Веденину, Ольга кинула и вопросительный и встревоженный взгляд.
— Добрые способности, — ответил он. — Добрые и настоящие!
Взгляд Ольги переменился — вспыхнул гордостью. А Веденин предостерегающе поднял руку:
— Однако, юноша, не забывайте мои слова. Мы еще не кончили разговор!
...Когда молодежь ушла, снова склонился над рисунками (попросил Семена оставить их на несколько дней).
Да, в этих скромных рисунках было заложено доброе искусство расширения мира: словно продолжаясь за своими краями, они заставляли домыслить, увидеть то, что в них не вместилось.
Схватив всю пачку, Веденин сбежал вниз.
— Где Нина Павловна? Проснулась? — спросил он Машу. Она убирала в комнатах, окна были раскрыты, и сквозняк откидывал портьеры.
