— Гроза собирается. — сказал Кулагин. — В такую грозу на границе особенно много работы... Стоит боец в дозоре, хлещет его дождем, молния слепит глаза, а он не отвернется, не зажмурится. В такую грозу особенно трудно службу нести на границе. Так нести, чтобы ни один гад не прополз.
Веденин взглянул на Кулагина. Вспышка молнии осветила его лицо, и Веденину на миг показалось, что он увидел бойца в дозоре, неусыпные его глаза.
— А ведь это, Никита... Это превосходный мотив для картины!.. Грозовая вспышка, хлещущий дождь и глаза человека, которому доверена граница.
— Верно, Константин Петрович. Сам думал об этом. Погодите, еще напишу!
Все чаще, острее прорезали молнии черное небо, дождь полился, и при вспышках были видны чуть наклоненные, непрерывные струи.
— Ох, много о чем должен написать, Константин Петрович! Но есть один замысел... К нему подойти всего труднее!
Кулагин замолк (дождь лился все сильнее, ожесточеннее).
— Собственно, все, что сделал пока... Не говорю, что плохо делал. И последняя картина удается... А все же это только подступы, дальние подступы. Еще не дал я по-настоящему, в полную силу, образ русского, советского нашего солдата!
Все сильнее, ожесточеннее изливался дождь. И лицо Кулагина было сейчас не таким, как всегда: пропала веселость в глазах, особо упрямо очертился подбородок.
— Беспризорничал я после смерти родителей. На буферах катился от одной до другой узловой станции. Где подзатыльник, где корка хлеба... На станции Тихорецкой три дня голодал. Собак спускали на нас, беспризорных, станичники... Лег я тогда под навесом пакгауза. Дождь льет, нитки сухой нет на теле. А тело-то — кожа да кости. Заморышем рос...
Тут воинский эшелон остановился. Подкрался я к эшелону. Заглянул в теплушку — греются бойцы вокруг жестяной буржуйки. У кого голова забинтована, у кого рука, нога... И, вижу, тоже голодные. В то время туго приходилось со снабжением.
Хотел я назад, под навес забиться, а кто-то окликает... Гляжу, солдат стоит на платформе рядом с орудием. «Давай, — зовет, — хлопец, сюда!» Подошел я, а он наклонился и поднял меня на платформу, как котенка. «Ты чего же, хлопец, от рук отбился?» Смотрит сердито, лицо щетинистое, скуластое... Потом достает платок, развязывает узел на платке и протягивает мне карамель... А я вдруг громко заревел... Прикрыл меня солдат своей шинелью... Так и отправился я дальше с этим эшелоном.
— А солдат?
— Храбрый был. Вскоре ранило в бою. После госпиталя, вероятно, в другую часть зачислили. А может быть, демобилизовали... Вот этого-то простого солдата я еще не передал на своих картинах... А напишу! Должен написать! Простое — оно ведь особенно трудно дается. Верно, Константин Петрович?
Веденин не успел ответить: Маша позвала к телефону.
— У тебя, отец, тоже дождь? — послышался голос Зои. — Обо мне не тревожься. Я заночую.
Веденин слушал дочь и всматривался в лицо — простое, сердитое и доброе лицо солдата...
— Слышишь, папа? Тебе привет от Оли. Семен тоже кланяется. Угадай, кого только что видела... Рогова!
— Михаила Степановича? — громко переспросил Веденин. — Где же он? Постарайся увидеть и передай...
Даже сюда, в прихожую, к телефону, гул дождя проникал, минуя все пороги. Казалось, не только мастерскую — всю квартиру, весь дом, всю площадь влечет и уносит этот яростный дождь.
Веденин собирался вернуться к Кулагину («Значит, и он считает свою работу лишь дальними подступами!»), но рядом раздался слабый, чуть слышный звонок. Такой слабый и такой короткий, будто кто-то невзначай притронулся к звонковой кнопке.
...Нина Павловна стояла на лестничной площадке. Веденин схватил ее за руку, втащил в квартиру.
Рука была мокрой, каждый шаг Нины Павловны оставлял следы. Платье прилипало к телу. Шляпка была бесформенной, обмякшей. Нина Павловна стояла перед мужем, прикрывая шею руками, и цветные, линялые струйки, стекая с лица, просачивались между пальцами, скатывались на грудь...
— Почему же ты не переждала?
— Я хотела скорей прийти.
Веденин снова схватил жену за руку. Ударом ноги распахнул одну дверь, другую.
— Раздевайся!
Сам помог стянуть платье, чулки... Выбежал из комнаты. Закричал:
— Маша, Маша!.. Поставьте сейчас же... Как его — самовар, чайник... Есть в доме водка? Где водка?
Вернулся.
— Я разотру тебе ноги водкой.
Встретился с Ниной Павловной глазами, на секунду прижался лбом к ее плечу, а потом, выхватив у нее из рук платье, свернув его жгутом, стал выжимать прямо на пол.
Ночью — сразу, внезапно — дождь сменился тишиной. Соскочив с постели, Ольга подбежала к окну. Вскочила и Зоя. Распахнули окно. Влажная свежесть пахнула в комнату. Уличный фонарь освещал струнки проводов. По ним, одна другой навстречу, скользили сверкающие капельки, сталкивались и срывались вниз; и звезды, опять проступившие на небе, казались такими же зеленоватыми, готовыми сорваться капельками.
— Тишина какая! — шепнула Зоя.
— Даже жалко, что кончился дождь, — вздохнула Ольга. — С характером был, голосистый!
