Все эти образы создают гнетущий саспенс, тревожное ощущение надвигающейся беды. Возможно, конца света. Недаром «черная метка», которую вручили Сильверу члены его шайки, кощунственно вырезана одним из них из Библии. «Псы и убийцы», — можно было прочитать на ее обороте. Это слова из стиха 22:15 самой страшной книги Писания — Апокалипсиса:
«А вне — псы и чародеи, и любодеи, и убийцы, и идолослужители, и всякий любящий и делающий неправду».
Грех и преступления губят людей на этом острове, и чтобы спастись, надо преодолеть его в самом себе. Хокинсу кажется, что он смог сделать это: в конце он зарекается возвращаться на «мрачный, залитый кровью Остров Сокровищ», хоть там еще и скрыта часть богатств. Но не обернутся ли потом для него бедой те деньги, которые он все-таки добыл в том проклятом месте?.. Автор не дает на это ответа. Сам Стивенсон преодолел неверие и в конце своего пути, живя на полинезийском острове Уполу, не расставался с Библией.
Поклонение Зверю
Тема «острова сатаны» была подхвачена писателями позже, когда место религии в западной культуре стал занимать психоанализ. Почти одновременно с первыми работами Фрейда появился мрачный фантастический роман Герберта Уэллса «Остров доктора Моро». Отвергнутый людьми вивисектор поселяется на необитаемом острове в Тихом океане (уж не литературная ли шпилька в адрес «оптимиста» Жюля Верна?..) и пытается при помощи хирургии создать людей из животных. Попытка с негодными средствами: вскоре зверолюди возвращаются к исходному состоянию, убивая своего творца.
Очевидна связь этого произведения с «Франкенштейном» Мэри Шэлли, а впоследствии оно явно повлияло на «Собачье сердце» Михаила Булгакова. Но рифмуется оно и с фрейдизмом. По крайней мере, на уровне общего для обоих интеллектуальных явлений тогдашнего культурного дискурса: зло — это не сатана извне, а «зверь» в человеческом подсознании.
Несколько раньше иным путем пошел американский писатель Герман Мелвилл в эпохальном романе 1851 года «Моби Дик». Наполненный библейскими аллюзиями, он, однако, более созвучен гностицизму. Одноногий капитан, названный по имени израильского царя — отступника от Бога, пожираемый жаждой не столько мести, сколько познания тайны мироздания, гоняется за инфернальным морским зверем. Белый кит — это то же чудовище Ионы, Левиафан. Хотя тут он, скорее, не воплощение сатаны, как в христианской традиции, а гностическое божество Абраксас, олицетворяющее непостижимость вселенной. Но Моби Дик в романе — это еще и символический остров, которым живет и на котором гибнет душа капитана Ахава, своеобразного «антиробинзона».
Вообще, от образа врага рода человеческого отойти сложно, даже опираясь на передовое учение Фрейда. Кстати, и сам отец психоанализа не мог пройти мимо столь многозначного образа, как остров:
«Мой мир — это маленький островок боли, плавающий в океане равнодушия», — писал он.
Пожалуй, это высказывание можно поставить эпиграфом к роману англичанина Уильяма Голдинга «Повелитель мух», для которого «Остров доктора Моро» был непосредственным литературным предшественником.
Вот этот страшный, местами отталкивающий и, в общем, довольно мизантропический роман, формально — чистая робинзонада, да еще и с героями-подростками. Собственно, Голдинг и задумал его как саркастическую реплику на оптимистическую робинзонаду Роберта Баллантайна «Коралловый остров», главные герои которой тоже дети. Но, в отличие от них, группа юных англичан, после авиакатастрофы попадающих на необитаемый остров, проявляет не лучшие человеческие качества, а совсем наоборот.
Люди на острове Голдинга не повторяют путь развития человека от дикости до цивилизации — напротив, стремительно регрессируют, впадая в первобытную дикость. Вскоре там возникает два племени подростков, ведущих войну с настоящими убийствами. Одно из племен поклоняется некому Зверю (или Змею) якобы живущему на острове. Олицетворяет его насаженная на кол кабанья голова, вокруг которой вьется туча мух. Образ более чем прозрачен — на иврите Повелитель мух звучит как бааль звув, то есть, Вельзевул…
В конце оставшихся в живых ребят спасают взрослые, и главный герой рыдает «над прежней невинностью, над тем, как темна человеческая душа». Но ложен и этот катарсис — в мире идет ядерная война. Вельзевул угнездился в душе каждого, спасения нет… Роман
«ознаменовал мутацию в культуре: Бог, возможно, и умер, но дьявол расцвел», — писал американский литературовед Лайонел Триллинг.
«Повелитель мух», изданный в 1954 году, уж точно не мог появиться вне контекста фрейдистской философии психоанализа, развитой Карлом Юнгом — его учения об архетипах и коллективном бессознательном. Однако парадоксальным образом фрейдистские символы появились в другом романе, изданном за несколько десятков лет до первых публикаций по психоанализу. И романе тоже формально подростковом.