В ту тревожную от предчувствия грозных перемен пору его картины вошли в идеальный резонанс с моим настроением. Невероятные космические пейзажи, исполненные глубокого мистического смысла, заворожили. Грандиозные фантастические структуры нависали над одинокими — почти всегда одинокими — фигурками людей. Невероятные астральные потоки стремились по вселенной, перехлестывались, завивались в радужные спирали. Я словно сам проходил сквозь воронки пространства-времени, умирая и возрождаясь в торжественной симфонии глубоких насыщенных цветов.
— Сергей, — подал мне широкую, словно каменную ладонь коренастый улыбчивый парень с открытым лицом.
…Я до сих пор не могу осознать его смерть — для меня он жив, хоть и живет где-то очень далеко. Я часто говорю с ним, и иногда кажется, что слышу ответ. Он стал крестным моего сына, значит, я с ним связан и через него. И я твердо знаю, что мы еще увидимся.
Я писал о нем еще не раз, писали и другие — много и восторженно. Мы вели с ним разговоры о Боге, о мире и об искусстве, порой выпивали и буянили. Через два года после знакомства морозным январским утром он провожал меня и жену в аэропорт — мы улетали в Петербург, насовсем. Больше я его в этой жизни не видел.
Он был старше меня на шесть лет, но мы принадлежали к одному поколению — рожденные в недрах обессиленного левиафана, сознающие, что данные нам от Бога способности в реальной советской жизни практически неприложимы. Отсюда трагизм, тоска, горькая ирония и некоторая антисоциальность. Но пути наши были разными. Сергей был художником — всегда им был, а я — лишь восхищенным ценителем живописи. Я же всегда хотел работать со словом, и знал, что умею это. Но это умел и Сергей.
…Мы разгорячены горячительным. Серега берет бумагу и ручку — желает писать стихи. «Художник, рисуй!» — призываю я его, как Дали. Но он продолжает вязать слова…
Он часто сопровождал выставки своих картин стихотворными подписями под ними — принадлежавшими его друзьям в основном. Увы, не успел я поучаствовать в такой совместной художественной акции — а он предлагал, мои стихи ему, кажется, нравились.
Но живопись была для него во главе угла и, наверное, она сама выбрала его. Из Запорожья, где он родился, его занесло в Иркутск, в художественное училище. Это прекрасный, очень культурный город, но вряд ли выпускники этого училища рассчитывали стать известными живописцами — особенно в те годы. В основном, это были художники-оформители — сейчас они называются дизайнерами. Сергей закончил училище до 18-ти — родители отправили его в школу в четыре, будто знали, как мало ему отпущено… А потом — дизайнер спортивных товаров, художник по интерьеру… Жил в Абакане, столице Хакасии. Жена, маленькая дочка, безденежье советского творческого интеллигента. Напряжение в семье нарастает и, в конце концов, она рушится.
— Я благодарен этой женщине за то, что она разрушила наш дом, — говорил он о своей бывшей жене.
…Холодные плиты пола — похоже на морг. Из-под белой простыни пристально и мертво глядит женщина. По простыне сползает гадюка. Зеленовато-голубые тона. «Зеленоглазая» — не типичная картина для Стеблина. У женщины лицо его бывшей жены…
— После развода у меня словно отросли крылья, — говорил он.
Да, похоже, художник Стеблин начинается с этого момента — когда ему было 33 (именно). Отсюда и до самой смерти он писал картины — много и исступленно.
— Картины хлынули сразу, будто кто-то убрал плотину, отгораживающую меня от них. Перед глазами шла как бы кинолента, где каждый кадр — законченная вещь. Я писал жадно, ненасытно, взахлеб, но то, что успел — капля в море, сотая часть того, что видел.
Но он страдал — я знаю. И ревновал жену, и по дочке скучал смертельно. Ее портрет всегда висел в его комнате в золотистой раме — как самое удачное произведение художника.
После развода переехал в Красноярск, где открывалось гораздо больше возможностей.
— Я зацепился за этот город, себя в нем нашел. Тут произошло второе мое рождение.
Нашлись люди, разглядевшие его дар и, что более важно, имевшие возможность его продвигать. Он органично вписался в довольно узкий круг тамошней богемы — художники, актеры, писатели, барды, журналисты. Конечно, это была неформальная страта творческой элиты — официально живописцем он не считался. Но пошли выставки — сначала коллективные, потом персональные, даже в Москве. Публикации, поклонники и поклонницы, известность — пока на региональном уровне. А потом в голове проросла опухоль…