60) Поелику же царя убеждал я письмами в том, что у христоборной ереси не может быть никакого общения с Вселенской Церковию, то Евсевий, извлекая уже из сего тот случай, о каком сделано было соглашение с мелетианами, пишет к ним и убеждает их выдумать повод, чтобы как вымышляли они против Петра, Ахилла и Александра, так вымыслили и разгласили что-нибудь и против меня. Итак, искав много и ничего не нашедши, напоследок по воле евсевиан слагают и выдумывают первое обвинение, представленное Исионом, Евдемоном и Каллиником о льняных стихарях, будто бы я дал правило египтянам и с них первых стал сего требовать. Но там нашлись мои пресвитеры, царь их выслушал, – и обвинители осуждены. Пресвитеры же эти были: Апис и Макарий. Царь пишет, осуждая Исиона, а мне повелевает явиться к нему; писано же Царем следующее[2].
Евсевий, узнав это, убеждает моих обвинителей дожидаться, и, как скоро пришел я снова, обвиняют они Макария в сокрушении чаши, а на меня возводят не какую-либо простую, но самую важную клевету – будто бы я, действуя против Царя, послал ящик с золотом какому-то Филомену. Царь и об этом выслушал меня в Псаммафии. Они, по обычаю осужденные, отринуты. При возвращении моем царь пишет к народу следующее:
Констаниин Великий, Август, всем верным Вселенской Церкви в Александрии.
61) Приветствую вас, возлюбленные братия, призывая высочайшим свидетелем воли моей Бога и Единороднаго Зиждителя нашего закона, Который владычествует над жизнию всех и ненавидит разномыслие. Что же еще сказать мне? То ли, что нахожусь в добром здоровье? Но большею крепостию здоровья мог бы я наслаждаться, если бы вы взаимно любили друг друга, отложив ту ненависть, по которой, увлекаясь треволнениями состязающихся, оставили мы пристань любви. О, как это странно! Сколько бед воздвигает ежедневно смятенная зависть! От сего в народе Божием поселилась худая слава. Куда же удалилась верность правды? Когда до такой степени обложились мы мглою тьмы не только по причине множества заблуждений, но и за проступки неблагодарных? Мы терпим награждающих безумие, но, примечая притесняющих скромность и истину, не радим о сем. Как ужасно такое наше злонравие! Врагов не обличаем, идем по следам разбойническаго скопища, отчего обольщение пагубы, не встречая противоборника, скажу так, удобно проложило себе путь. Ужели нет у нас никакого чувства, даже по милости общей всем природы, если вознерадели мы о предписаниях закона? Но скажет кто-нибудь: в нас есть любовь естественная. Отчего же при врожденной наклонности к добру, имея Божий закон, терпим мы противление и мятеж врагов, разжигаемых обыкновенно какими-то пламенниками, и, имея глаза, не видим и не чувствуем, хотя и ограждены сознанием закона? Какое оцепенение объяло жизнь нашу, что столь нерадим о себе самих, даже при Божиих о сем напоминаниях? Ах! Не зло ли это невыносимое? Не врагами ли нужно почитать их, а не домом и народом Божиим? Ругаются над нами эти погибшие, укоряют нас и действуют нам наперекор.
