Они обо мне? Разве я из себя куда-то выходила?
— Точно, — не смолкает шушуканье.
По глазам вдруг бьет ослепительный белый свет — я промаргиваюсь, и с каждым движением ресниц постепенно исчезает ощущение, будто в них полным-полно песка. Пелена слепоты медленно сходит, начинают проясняться детали обстановки. Сливающиеся воедино потолок и светлые стены, размытые изображения в деревянных рамках, книжный стеллаж цвета слоновой кости. Похоже на кабинет главврача. Меня окружают лица… Настороженные, любопытные, обеспокоенные и испуганные. Сюда стеклось все отделение?
— Зрачки подвижны, — извещает зевак начальственный баритон. — Варвара, вы меня слышите?
В моменте понимаю, что нахожусь в полулежачем положении. Разом возвращается ощущение веса собственного тела; сейчас я представляюсь себе неподъемной, выплавленной из чугуна субстанцией, припаянной к удобной, умеренно мягкой поверхности.
— Варвара? — осторожно зовет Геннадий Леонидович, главврач.
Я поворачиваю голову на источник звука и замораживаю взор на пожилом темноволосом мужчине. Поправив очки в тонкой золотой оправе, Геннадий Леонидович откашливается. Похоже, ему не по себе, что я долго и пристально на него смотрю. Просто пытаюсь понять, что случилось до того, как я здесь очутилась.
— Вы меня слышите? — он повторяет свой вопрос.
— Слышу, — отвечаю я.
Смещаю взгляд к кучкующимся в стороне медсестрам. Ни одна не заинтересована в том, чтобы поддерживать со мной зрительный контакт. У первой возникает спонтанное неравнодушие к виду за окном, вторая начинает изучать маникюр, а третья растерянно смотрит то на одну, то на другую.
— Как вы себя чувствуете? — уточняет главврач.
Да, в общем-то, никак.
— Нормально.
Никак — это нормально. Даже хорошо. Однозначно лучше, чем паршиво, или тревожно, или ничтожно, или… я могу неделю без продыху перечислять все знакомые мне оттенки угнетающих состояний.
Однако мой ответ не вызывает у Геннадия Леонидовича доверия.
— Вы уверены?
— Уверена, — спокойно соглашаюсь я. — А что случилось?
У него на секунду округляются глаза. Медсестры, теснее прижавшись друг к дружке, возвращаются к шушуканью.
— Вы ничего не помните?
— Смотря что вы имеете в виду.
Я пробую сесть, и вот тут мое любимое «никак» превращается в саднящую и отдающую в затылок боль. Я дотрагиваюсь до источника дискомфорта, нащупываю бинт. Когда успела пораниться? Отстраняя руку, замечаю на костяшках запекшуюся кровь. Ногти переломаны…
— Возвращайтесь к работе, — Геннадий Леонидович отдает распоряжение медсестрам, выпроваживает их из кабинета, закрывает дверь и на несколько секунд задерживается, стоя отвернутым от меня. С шумным, долгим вздохом оборачивается, изображая улыбку а-ля «сделаю вид, будто все хорошо, хотя подозреваю, что ты свихнулась», и возвращается ко мне. — Пожалуйста, не спорь с тем, что я скажу.
Я ничего не отвечаю.
— Ты должна уйти в отпуск.
— Зачем?
— Варвара, ты… — мужчина запинается. Снимает очки и, убирая их в нагрудный карман халата, присаживается на край дивана. — Ты всех нас перепугала. И детей, и их родителей. На твои крики сбежалась чуть ли не вся больница. Представляешь хоть, что здесь творилось?
Не имея ни малейшего понимания, о чем он говорит, я слабо обнимаю себя за плечи и отворачиваюсь.
— Мне сказали, ты конвульсивно билась о пол и стены, — Геннадий Леонидович нервно сглатывает. — Головой, кулаками. Рыдала, кричала. Никто ничего разобрать не мог.
— Боже, — шепчу я, сгибаясь пополам.
Не верится, что я на что-то подобное способна. Может, меня с кем-то перепутали?.. Что, разумеется, не так. Коллективная паника против моего нежелания принимать очевидный факт, заключающийся в том, что мне элементарно не хватило сил вырваться из пут безумства.
— Меня выдернули с совещания, сказали, ты себя убить пытаешься. Коридор до сих пор от крови отмывают, — он подсаживается ближе, накрывает морщинистой ладонью мое плечо и мерно постукивает по нему пальцами. — Я всякого горя навидался в жизни, но такого… — слова обрываются в нем на судорожном вдохе. — С таким не сталкивался никогда.
Воспоминания промелькивают вспышками. Их неуловимость едва ли помогает дополнить краткий экскурс от лица главврача тонкостями восприятия. Моя психика столкнулась с невероятным эмоциональным кризисом и приняла решение данный эпизод вырезать и замуровать в забвении. Я помню, что способствовало перелому. Помню, как взорвалась. А все, что случилось после, начисто стерто.
— Хорошо, — хриплю я, сжимаясь под ладонью Геннадия Леонидовича. — Уйду в отпуск.
— Славно, Варя. Славно, — приободряется главврач. — Я тебе премию хорошую выпишу. Слетайте куда-нибудь с мужем в теплые края.
— Нет у меня больше мужа.
— Что?
Я качаю головой, поднимаясь с дивана.
— Спасибо за премию.
Геннадий Леонидович, смущенный моим внезапным откровением, теребит узел галстука и кивает, поддерживая иллюзию, словно ничего не услышал.
— Ты это заслужила.