После похорон Артема я разрывалась между желанием оборвать с ней все связи и осознанием, что помимо меня у нее больше никого не осталось. Я предлагала уехать в Ярославль, чтобы не повторялись случаи, как с Варварой. Она чуть не подожгла нас, сходя с ума от горя. Спасибо, боже, что ей удалось взять себя в руки и уйти. Общественность выражала ненависть к нашей семье, но в гораздо меньшей степени. Люди исписывали стены гадостями, повально проклинали в соцсетях, могли толкнуть, если встречали где-то на улице, и массово обращались в прокуратуру, требуя завести на маму уголовное дело за проявленную халатность, допущенную в воспитании ребенка, решившего стать стрелком. Однако результаты следствия, продлившегося семь месяцев, не дали жаждущему расправы обществу успокоения.
Было страшно поймать себя на мысли, что я тоже этого хотела — наказания для нее. По всей строгости закона. За то, что она не справлялась, как мать. За то, что позволила Артему довести себя до того, чтобы взять в руку оружие и выстрелить.
Было страшно признать — я вправе злиться на нее и ненавидеть, ведь я тоже ее ребенок. Сестра убийцы. Не его мать. Я не могла чувствовать его так, как она
Я виню ее.
Злюсь на нее.
Ненавижу.
И все же… Она моя мама. А с такими матерями либо смиряются, либо заживо для себя хоронят.
На второе я не способна.
— НЕ СМЕЙ, РИТКА, СЛЫШИШЬ МЕНЯ?!
— Еще как посмею… — на ходу надеваю сандалии, но возню с ремешками откладываю до того момента, как удеру из дома и окажусь вне зоны досягаемости матери.
— Я КОМУ СКАЗАЛА! — ее вопль нарастает крещендо по мере того, как она во всю прыть пытается сократить дистанционный разрыв и нагнать меня, прежде чем я до стойкого звона в ушах захлопну входную дверь и ринусь вниз, с ошалелой скоростью минуя этаж за этажом. — ВЕРНИСЬ СЕЙЧАС ЖЕ… — бегу и спотыкаюсь. — ДРЯНЬ МАЛОЛЕТНЯЯ!
Мне восемнадцать! Я больше не ребенок. А она так и норовить засунуть свой нос в мою личную жизнь. Как будто у нее есть на это право!
Довела. Достала. Я больше не могу! Не могу выносить ее. Существует ли предел этого падения в яму маразма? И она, судя по всему, даже не пробует ухватиться за что-нибудь, чтобы выкарабкаться. Ей нравится сходить с ума. О, боже, да! Нравится сводить меня с ума. И Артема…
Какую реакцию она ожидала получить в ответ на то, что рылась в моих вещах? Я вернулась из кинотеатра и спалила ее за разглядыванием чужого нижнего белья. МОЕГО. Словами не передать, с каким отвращением и ужасом она смотрела на розовые стринги… Как будто где-то на них было написано: «СДЕЛАНО В АДУ. РУЧНАЯ РАБОТА САТАНЫ». И началось. Завелась из-за чертовых трусов! Назвала меня — свою дочь, на минутку — профурсеткой. А кто она в таком случаи? Мать этой профурсетки. О чем я ей заявила в лоб и насладилась ее театральной игрой в оскорбленную.
Довольно с меня. Не буду ждать переезда в общагу. Обзвоню подруг. Может, кто приютит до начала сентября. К Метелиным обращаться не вариант. Им Артема хватает. Куда уж мне, взрослой девахе?
Но подружки молчат, как сговорились. А я выперлась на улицу в тонюсеньком топе и джинсовых шортах. Домой не вернусь. Замерзну, комары сожрут — плевать. В этот дурдом ни ногой!
На почерневшем небе где-то вдали сверкают фиолетовые всполохи молний. Спустя несколько кварталов блуждания я содрогаюсь от звуков громового рева прямо над головой. Хлынет дождь. Резко. Я промокаю насквозь за считанные секунды и пускаюсь в бег в поисках укрытия. Кочую от козырька к козырьку, а ливень только усиливается.
Моя жизнь отстой. Почему
— Если бы ты не ушел, она бы не свихнулась, — дрожа всем телом, смотрю в небо с безответным обращением к отцу. Знаю, что тупо винить его в спонтанной смерти. Сомневаюсь, что он этого хотел. Никто из нас не хотел и не был готов. Но папы не стало, а остатки семьи разваливаются.
Отсутствие виновника злит больше всего. Не на кого выместить боль и гнев. Только на судьбу, но какое ей дело до стенаний одной восемнадцатилетней девчонки?
Пронзительный сигнал автомобильного клаксона вырывает меня из плена запутанных сердечных обид. Сквозь ливневую завесу различаю очертания внушительного темного внедорожника, притормозившего напротив книжной лавки, под козырьком которой я трясусь, зябко обхватывая себя руками за плечи, и стучу зубами. Я цепенею и начинаю с панической лихорадочностью обдумывать пути отступления, если человек за рулем будет проявлять настойчивость.
Открывается передняя дверь. Водитель, не глуша мотора, высовывает голову наружу.
— Марго!
Хорошо или плохо, что ему известно мое имя?
Не дождавшись от меня действий, мужчина выходит под дождь.
Матвей Анатольевич?! Не узнала. Ни голоса, ни машины. Ни черта не видно и не слышно.
Он добегает до козырька, встряхивает с волос влагу и внимательно оглядывает меня с ног до головы. Проверяет, в порядке ли я. Внешне — в полном.
— Что ты здесь делаешь?