— Прячусь от дождя.
— Гуляла? — стягивает со своих широких, покатых плеч пиджак и укутывает им меня. Парфюм, впитавшийся в ткань, обволакивает древесно-мускусным ароматом.
Я киваю, зарывшись носом под широкий лацкан, и до отказа наполняю легкие запахом, который напоминает мне папу. Уют. Безопасность. Защиту. Покой. Матвей Анатольевич отличный муж и отец. Вся их семья… эталонная, что ли. Раньше меня до жути коробило, когда родители напяливали маски, стараясь ничем от не отличаться от Метелиных. Я терпеть не могла все эти дружные посиделки.
Мы добираемся до машины. Прежде чем разместить меня в салоне, он убирает с сидения торт и дает добро короткой командой: «Запрыгивай». Я просовываю руки в рукава пиджака, располагаюсь по правую сторону от водителя и подношу к лицу ладони, согревая закоченелые пальцы своим сбивчивым дыханием.
— Зачем из дома сбежала? — спрашивает папин друг, настраивая температуру в машине.
Мать настучала? Когда успела?
— Я не…
— Да брось, — ухмыляется он. — Мне тоже когда-то было восемнадцать.
— Когда-то? Говорите так, будто с тех пор лет пятьдесят прошло.
— Почти, — громче смеется Матвей Анатольевич.
— Вы прекрасно выглядите, — даю чистосердечное признание.
Он однобоко улыбается и причесывается пальцами, убирая локоны ото лба к затылку.
— Что ж, спасибо.
— А вы почему не дома? — любопытствуя я, быстро меняя тему с обсуждения его потрясных внешних данных.
— Ксюхе обещал вечер Индианы Джонса, но пришлось задержаться на работе. Сказала, без торта меня домой не пустит, — Метелин отпускает удрученный вздох. — Час катался по городу в поисках открытых кондитерских и кофеен.
— С чем торт?
— С черникой. Она черничная маньячка.
— Понятно теперь, почему Артем клянчит у мамы что-нибудь черничное.
— Серьезно?
— У этих ребят один мозг на двоих.
Мы согласно молчим, улыбаясь в пустоту.
— Куда везти? Домой? — Матвей Анатольевич нарушает комфортное молчание.
— Нет, — я цепляюсь за ремень безопасности, словно меня силой намереваются вытащить отсюда и катапультировать прямиком в пасть монстра под названием мать.
— Тогда к нам?
— Нет, — полушепотом отзываюсь я, опуская взор к плотно прижатым друг к другу коленям. — Я бы прокатилась… но не хочу отнимать ваше время.
Матвей Анатольевич тарабанит пальцами по рулю, смотрит на циферблат наручных часов и жмет на газ.
— Ладно. Давай прокатимся. Ксюша с Варей все равно уже спят.
Я ерзаю на мягком кресле, покрываясь краской смущения.
— Не хочу навязываться…
— Брось, Марго. Расслабься. Музыку включить?
— Да.
— Радио? Или можешь подключиться и включить свое.
— Радио сойдет. Вы часто задерживаетесь на работе?
— Бывает. А ты часто сбегаешь из дома? — не сводя глаз с дороги, интересуется он с замаскированным под праздное любопытство беспокойством. Чем это повеяло? Неужели родительским контролем?
— Совершеннолетние не сбегают, они уходят по своим делам и приходят тогда, когда посчитают нужным, — парирую я.
— Если у тебя проблемы дома, ты всегда можешь не только поговорить со мной или Варей, но и прийти. Марго, мы тебе всегда рады.
Я стискиваю кулаки, глубоко дышу через нос и впиваюсь зубами в нижнюю губу, чтобы со рта нечаянно не сорвалось какое-нибудь лишнее откровение, типа того, что моя жизнь катится в тартарары, и я собираюсь бросить младшего брата на съедение маминому сумасшествию.
— Зачем мусолить это лишний раз? — ведя безуспешную борьбу с комком в горле, приглушенно и сипло произношу я. — Вы прекрасно знаете, какая обстановка царит у нас дома.
— Знаю.
— Вот и славно! Закрыли тему… — вспылив, скрещиваю перед собой руки и отворачиваюсь к окну. Молодчина, Рита. Разогналась на ровном месте и наехала ни за что на человека. — Извините, — из-за сдавливающего голосовые связки раскаяния молвлю я на грани шепота. — Простите, — закрываю лицо ладонями, трясу головой. Совсем крыша едет.
— Все хорошо, Марго, — сохраняя тон непоколебимо ровным, Матвей Анатольевич похлопывает меня по ноге. — Ты юна. Чувства зашкаливают. Нужно выговариваться, чтобы становилось легче.
Он продолжает что-то говорить, а я зациклена на тепле, которое источает его мерно постукивающая по колену рука. Каждый раз, когда он соприкасается с моей кожей, от точки соединения по всему телу разливается нечто приятное, сопровождаемое мурашками, сухостью во рту и учащенным сердцебиением.
Не ведая, что творю, я накрываю его кисть своей рукой и прижимаю к ноге. Матвей Анатольевич закрывает рот, медленно поворачивает ко мне голову и, уставившись с неизъяснимым удивлением во взгляде, сглатывает.
— Остановите машину, пожалуйста, — выговариваю я не своим голосом. Необычайно нежным и робким.
Он отворачивается ненадолго к дороге, сворачивает к пустой заправке и тормозит машину. Двигатель не глушит.
— Можно вас обнять? — продолжая цепляться за его руку, плотно прилегающую к моей ноге, прошу я.
Смаргиваю слезу. Когда я начала плакать? Почему я плачу? Что со мной творится?