Еще раз внимательно оглядевшись, Матвей фокусирует взгляд на женщине в длинном зимнем пальто и с шерстяным платком на голове. Иногда приходится напоминать себе, что они одного возраста, однако последние годы вытянули из мамы остатки былой красоты. Стремительное, почти молниеносное увядание превратило ее в согбенную старушку. Я наблюдаю за тем, как безмолвное изумление вытягивает его лицо, а пальцы до побеления костяшек стискивает руль. Матвей быстро возвращает контроль над эмоциями, заставляет себя прервать зрительное бурение и плавно жмет на тормоз.
Я отстегиваю ремень безопасности, разворачиваюсь к Юле, уснувшей почти что сразу после отъезда от больницы, и бужу ее.
— Уже приехали? — сонно произносит она, сладко зевая.
— Да, солнышко, — улыбаюсь ей.
Выходим с Матвеем из машины. Я помогаю дочке выбраться, а он достает из багажника наши вещи.
— Донесешь?
Я киваю.
— Спасибо, что подвез.
— Папуля, ты не пойдешь с нами? — грустно спрашивает Юля.
Он садится перед ней на корточки и берет за руки.
— Не сегодня.
Она с хныканьем выпячивает нижнюю губу и угождает в его объятия.
— Слушайся маму, договорились?
Юля кисло кивает и, ни на секунду не сводя глаз, наблюдает за тем, как Матвей возвращается в автомобиль, разворачивается и уезжает.
— Идем, — с дрожащей на губах улыбкой протягиваю дочке руку. Она принимает жест и плетется рядом с низко опущенной головой. — Что хочешь на ужин?
— Ничего.
— Чем займемся завтра? — я пытаюсь отвлечься от поджидающей у подъезда матери.
— Ничем.
— Значит, в океанариум мы не едем?
— Океанариум? — оживленно переспрашивает Юля. — Едем, мам!
Маленький одуванчик — куда подует, туда и летит.
— Рита, здравствуй, — суховатое мамино приветствие подобно стаккато.
Мы с Юлей замираем в нескольких шагах от нее.
— Привет, — глухо отвечаю я. — Солнышко, поздоровайся с бабушкой.
Мама натянуто улыбается внучке, ждет.
— Привет, бабушка, — лепечет Юля, мелкими шажочками теснясь к моему боку.
Каждая встреча с матерью раздразнивает мой главный страх — в конце концов, стать похожей на нее.
— Давно здесь стоишь? — спрашиваю я. — Почему не позвонила?
— Телефон разрядился.
— А если бы мы не приехали? Так и стояла бы дальше?
Молчит, поджав губы.
— Это все вещи? — я киваю на тряпичную сумку, которую она держит перед собой двумя руками.
— Все.
— Где остальное?
— Оставила церкви. Они мне не нужны.
— Господи, мама… — на судорожном выдохе процеживаю я.
Сколько бы раз я ни высказывалась относительно ее «щедрости», все без толку. Год назад она продала нашу квартиру, не уведомив меня, и все деньги отдала шарлатанам, прикрывающимися Богом. Они шустро смекнули, что больше взять с нее нечего, и дистанцировались. Оставшись без крова, мама отправилась жить в монастырь. То ли гордость ей мешала обратиться за помощью к папиной сестре, то ли идиотизм.
Боюсь спросить, где она остановилась. И надолго ли вернулась… Молча иду с Юлей к подъездной двери и слышу тихие шаги позади.
Если подумать, до смерти папы и того, как она утратила связь с реальностью из-за религиозного «просветления», ее эмоциональность часто становилась помехой на пути к становлению хорошей семьей. Возможно, Артем не помнил, как родители скандалили, потому что был маленьким (ссоры как правило провоцировала мама), а, повзрослев, не хотел обсуждать это со мной. Делился ли с Ксюшей? Или вовсе избегал разговоров о нашей маме? Каждый из нас старается убрать грязное семейное бельишко подальше от посторонних глаз.
Я до сих пор виню себя за непроявленную настойчивость, когда младший брат отстранялся. Нужно было вытаскивать его из собственных мыслей и говорить. Много. Обо всем. Далеко не последнюю роль играл и подростковый эгоизм — мне тоже хотелось, чтобы мои чувства замечали, чтобы их обговаривали. Когда папа еще дышал, нам всем было легче. На его терпении держалась иллюзия сплоченности Литвиновых. Незадолго до папиной смерти родители снова громко разругались. Он даже собрал вещи и вышел с чемоданом за порог, ничего нам, своим детям, не сказав на прощание. Мама сразу в истерику. Мы с Артемом разбрелись по комнатам и ждали из своих укрытий, когда же стихнет шторм. Папа вернулся через час и всех нас спас. Следующие дни он пребывал в отличном расположении духа, много шутил и был нежен с мамой, невзирая на череду ссор, сопровождавших их брак на протяжении многих лет. Бытует мнение, что люди предчувствуют свою смерть, поэтому стараются привести в порядок дела, дарить близким и друзьям как можно больше внимания. Испытывал ли папа нечто похожее на интуитивное прозрение о скором уходе в нематериальный мир? А младший брат?
Перед тем, как отправиться в школу двадцать четвертого сентября, пытался ли Артем наладить отношения с миром? Хотела бы я знать, быть рядом, чтобы помочь… Незадолго до рокового дня мы болтали по телефону. Его голос звучал бодрее, чем обычно. Я наивно радовалась, слыша смех младшего брата. Мне даже в голову не пришла мысль копнуть чуть глубже и распознать в презентуемом позитиве фальшь.
Но куда смотрела наша мама? Ведь, в отличие от меня, она была с ним. До последнего.