В вагоне мы с сестрой сидели напротив мамы. На рукаве её некогда светлой и красивой дублёнки красовалось пятно, глаза не были накрашены, шапка съехала немного набекрень, сумка стояла на коленях, и она немного неестественно и неловко в ней ковырялась. Она выглядела трогательно и пугающе одновременно.
– Что думаешь? – спросила я у сестры, перекрикивая шум метро.
– Да что думать, позвоним, поедем, послушаем. Но мне кажется, это тот, кто нам нужен. – Сквозь гул в тоннеле я всё равно слышала в её голосе растерянность с примесью надежды.
Мы обе разглядывали сидящую напротив маму и пытались не замечать происходящие с ней пугающие изменения. Но от них никуда нельзя было деться. За последние два месяца она сдала так, что страшно было себе в этом признаться. С утра она просыпалась вроде бы здоровой, но каждый стресс, да и просто несколько часов активности превращали её в плохо знакомого нам человека. Растерянного, неловкого, спотыкающегося, словно нетрезвого. И очень замкнутого.
– Надо почистить ей дублёнку… – на автомате добавила я.
– И сумку починить…
– Ага, смотри, как ковыряется, даже лямку порвала…
Мы вышли из вагона на нужной станции, взяли маму под руки и направились к выходу; мама неуверенно оглядывалась.
– Мам, ты чего? – заметила сестра её беспокойство.
– Да это… телефон… где телефон-то мой? – всё также отстранённо ответила мама.
Мы принялись звонить на её мобильный, но на том конце провода никто, естественно, не отвечал.
– Господи! Даже не смей расстраиваться, мы купим тебе новый! Наверное, ты выронила в больнице, – успокаивала равнодушную маму сестра.
– Ничего, «психам» нужнее, поехали домой, а я привезу завтра новый, – чувствительная к своим проблемам, я совершенно равнодушно произношу слово «психи». Сейчас мне за это стыдно.
Вечером с маминого телефона перезвонили:
– Здравствуйте! Вы случайно телефон не потеряли? Мой отец «бомбил» сегодня на моей машине, и вот сейчас, убирая машину, я обнаружил телефон. Давайте подвезу? Вы где находитесь?
При встрече он не взял вознаграждения за возврат. Просто привёз на другой конец города старенький телефончик и просто так его отдал. Мама вроде бы даже изобразила радость. Мне ещё тогда показалось, что она всего лишь её изображала, а в глубине души ей было абсолютно безразлично.
Вы знаете, когда люди теряют дорогостоящие вещи, они себя успокаивают фразой: «Спасибо, Господи, что взял деньгами». В тот день я позволила себе дерзость и подумала: «Господи, пожалуйста, ну возьми Ты уже деньгами!»
Но Он не брал.
Через несколько дней моя сестра отвезла маму к доктору с визитки – Ярославу Богдановичу. На тот момент он возглавлял центр по изучению болезни Альцгеймера при одной из известных профильных больниц города. Он был редким специалистом в своей области.
Это тоже была одна из городских неприметных больниц, со своим КПП, правда, красивыми ёлочками, живописными аллеями, длинными зданиями с больными пациентами в полосатых пижамах.
Он принимал на первом этаже, в закутке, где ярко горел свет и стены были горчичного цвета. Он долго разбирался в бумагах, разговаривал с сестрой, с мамой, вместе и по очереди.
– Знаете что? Впервые в жизни вижу настолько хорошо и всесторонне обследованного человека. Умоляю, ради бога, прекратите! Этого не нужно больше делать…
Изучив снимки, исследования и бесконечный веер анализов, он очень деликатно и аккуратно сообщил примерно следующее: это действительно не болезнь Альцгеймера, но очень схожее заболевание. Он бы не стал за нас браться, потому что его профиль всё же немного другой. Диагноз очень редкий, и в нашей стране, пожалуй, нет специалистов, которые могут хоть что-либо сделать в этой области. Впрочем, едва ли они найдутся в мире, потому как, судя по научным исследованиям, на тот момент пациентов именно с этим заболеванием можно было встретить примерно одного на сотню миллионов людей…
Он сразу нас предупредил, что не уверен, стоит ли ему лечить маму. Ведь он принял нас по просьбе, и отказать нам очень сложно. Но мы сами вправе ему отказать. И он нас поймёт.
Мы сразу единогласно решили остаться с ним. Во всяком случае пока. Во-первых, маме он понравился, а это важно. А во-вторых, наконец мы встретили человека, который не боялся, не разводил руками, а знал, что делать. И мог объяснить, что происходит. Он был невероятно чутким ко всем нам одновременно.
Он никогда не говорил с нами при маме так, словно она пустое место. Да и с самой мамой разговаривал очень почтительно, словно она продолжает быть полноправным членом общества. Она ведь и продолжала им быть, но почему-то не каждому неврологу и доктору это было понятно.
Первое лечение он расписал по месяцам на год. Каждое лекарство взаимодействовало с другими, и имело очень большое значение, в какое время суток что пить. Что-то нужно было колоть в капельницах курсами. После капельниц курс массажа и, конечно же, упражнения. На тренировку рук (завязывать шнурки, кидать мячик и т. п.), на тренировку памяти (читать и повторять стихи, пересказывать книги).
