Жизнь текла своим чередом. Мама, конечно, была уже далеко не прежней. Внешне всё так же, но теперь уже стабильно немного неопрятная, выражение лица отстранённое, заторможенная речь. Но она полностью обслуживала себя сама и контролировала свою жизнь. Вызывала такси и ездила по городу по своим делам, ходила в магазин и совершала покупки, обязательно посещала парикмахера и делала маникюр. Мы тогда не знали, но это было определённо самое благоприятное время болезни. Когда человек уже болеет, даже об этом вроде бы и знает, но в нём ещё осталась частичка себя самого. И это можно контролировать.
К сожалению, об этом никто никогда тебе не скажет. Что именно это время стоит ценить.
Но я могу сказать это вам. Цените его. Хотя лучше пусть вам никогда не придётся.
– Ярослав Богданович, как вы думаете, она понимает, что с ней? Может, мне объяснить? – с ужасом спрашивала моя сестра.
– Я не думаю, что стоит, если она сама не идёт на этот разговор… – отвечал он.
Выглядела мама так, как будто пережила инсульт и успешно восстанавливается. Некоторые даже приставали с советами, как лучше пережить последствия инсульта. Тот самый момент, когда очень хочется помочь, но лучше бы не надо.
Мама по-прежнему звонила мне и спрашивала своё любимое: «Маш, ты где?» – а когда хотела немного разнообразить свою речь, она говорила немного иначе: «Маш, ты где сейчас находишься?» – и я знала, что это даётся ей с огромным трудом.
А возможно, это было просто дежурное. Ну, вроде как она знала, что по идее ей нужно спросить.
Ярослав Богданович расписал ей огромное количество лекарств, режим и попросил по возможности следить за тем, чтобы её образ жизни не менялся. Любое изменение местности, привычек или образа жизни могло ей навредить и ухудшить ситуацию.
На приёмы её в основном возила сестра, а я была временно освобождена от этого мероприятия, так как беременность протекала не совсем гладко. Но однажды сестра так устала от всего, что просто слегла с каким-то невообразимым вирусом и попросила съездить с мамой вместо неё.
И вот мы отправились с мамой на дежурный приём к Ярославу Богдановичу.
Я медленно вела маму по серой, заросшей деревьями территории уже знакомой мне больницы, словно по минному полю. Буквально вся земля была покрыта льдом, а нам обеим нельзя падать.
Мне сразу вспомнилось, как мы точно так же ходили когда-то давно по территории детской Морозовской больницы, только в этот раз я вела маму за руку, а не она меня.
В основном мы молчали, и это было мучительно. Мы никогда с мамой не молчали, а теперь почти всегда. Я ворчала на тему льда, о возможности рухнуть обеим, почему так всё плохо продумано, где же в этих дебрях найти кабинет Богдановича, но на самом деле я просто дико нервничала оттого, что мы молчим.
Моя-то мама давно бы раз пятнадцать отправила меня, беременную, в туалет, спросила, тепло ли я одета, всё ли со мной в порядке, что я чувствую по поводу беременности, но ей было как будто бы всё равно.
Я очень надеялась, что на самом деле не было. Но разве можно выразить словами чувства, если звуки не произносятся и плохо дружат друг с другом, чтобы встать в слова. Она выглядела так, будто её вообще ничего, кроме себя, не заботит. Она просто была сконцентрирована на своём теле. Ну и, как уже говорилось ранее, было сложно принять, что внутри неё что-то умерло, а именно – эмоции.
Мы нашли Богдановича, и он попросил нас посидеть в коридоре у его кабинета. Перед нами был ещё один пациент.
Обшарпанные горчичные стены, но яркий уютный свет, ветхие стулья и какая-то едва живая тумбочка, на которой я нашла брошюру для родственников пациентов с болезнью Альцгеймера. Мама сидела на стуле по-прежнему довольно отстранённо, и я позволила себе заглянуть в брошюру.
Мне всегда было страшно читать такие вещи, потому что я боялась в них найти ответы на все вопросы. А тогда мне казалось, что если ответов нет, то вроде как и вопроса тоже быть не должно.
Но это, конечно, не так.
В брошюре про Альцгеймера говорилось, что пациенты сначала плохо справляются с такими простыми обязанностями, как застёгивать пуговицы, могут забыть совершить какой-то привычный ритуал вроде чистки зубов или завтрака или, наоборот, повторять его, забыв, что уже делали.
Потом начинается забывчивость: пациент может забыть, где живёт, где работал, как зовут родственника или вообще его не узнать.
Я читала и понимала, что тут нет ничего и близкого к маминому состоянию, так как мама до сих пор отменно декламировала стихи наизусть, всегда знала, что ей нужно, по возможности читала книги, и претензий к нам у неё не было, разве только отвезти её к очередному врачу.
Прочитать брошюру в центре заболеваний Альцгеймера было делом чести, пусть и к тому моменту я перелопатила все, что можно, про болезнь Альцгеймера и тысячу раз убедилась, что это не наш случай.
Но какой же случай тогда наш? Ведь нас, очевидно, ждало что-то малоприятное. И в голове всё время всплывали слова про «овощного пациента», произнесенные той тёткой, которая в 2008 году первой описала её снимок. Как бы всё-таки хотелось утереть ей нос.
