— Да брось, Лав. Никто не мог его спасти. — Едва ли сам Форти сумел бы когда-то искупить свою вину. — Что я должен был сделать? Остановить его, остановить машину? Я не желал ему смерти…
Конечно, желал. Он меня шантажировал, уничтожив все, над чем я работал. И да, я почти убил его в Вегасе, хотел оборвать его жизнь. Однако не убил, как не убивал ни Меланду, ни Фила. Намерение — еще не преступление.
— Джулия Сантос, — говорит Лав. — Я вспоминаю об этой женщине каждый день.
Вообще-то она Святая Джулия, но я киваю.
— Джулия не виновата. Я тоже. Лав, ты права: между близнецами существует тонкая связь, и никто не знал его так, как ты. И никто не скучает по нему больше тебя, и мне уже ничего не изменить, и все-таки я могу помочь.
— Нет. Ты такой же, как я. Ты потерял сына, а бегаешь по своему острову и лучишься счастьем…
— Ты судишь по двум дурацким фотографиям, которые даже не я опубликовал.
— Но ты на них есть, Джо. И тебе наплевать на нас, потому что тебе все равно.
— Мне не все равно.
— Нет, Джо. Знаешь, брат убил мою собаку, а я его не разлюбила. А ты… Что делаешь ты, потеряв сына? Сбегаешь и находишь себе новую семью. Мы оба ненормальные, Джо. Это факт.
— Нет, Лав. Мы нормальные. Мы выжили. Это же хорошо.
Она просто наставляет на меня ствол и приказывает:
— Встань и повернись.
Она — акула внутри моей акулы, и она снимает пистолет с предохранителя, а я смотрю на город из окна, и я не позволю ей победить, только не сейчас, когда я наконец счастлив, когда у меня есть все, что я хочу. Я не могу вот так всего лишиться. И я говорю, что Лос-Анджелес обнажает в людях худшее, и что мне стало лучше, когда я отсюда уехал, и ей тоже станет лучше. В ответ она лишь смеется.
— Ох, Джо, ну не переезжать же мне в твой гостевой домик.
— Лав, послушай. Я скучаю по Форти не переставая и не могу быть счастлив, если ты несчастлива.
Я начал с правды и приправил ее ложью, Лав знает, что я не люблю ее, и говорит, что мне и самому не терпелось покинуть Лос-Анджелес.
— Ты уехал не из-за моих родителей. Ты уехал, потому что боялся быть отцом. Ты меня изучил. Ты понял, что переезд в Бейнбридж я никогда не одобрю. Может, ты не осознаешь, но именно поэтому ты туда и стремился. Чтобы оттолкнуть меня. И я понимаю, все понимаю. Ты не вернулся, потому что в глубине души знаешь: я такая же, как ты. Меня уже не починить.
Опасные слова — когда тостер не починить, его выбрасывают. И в этом здании, в казино есть контейнеры для мусора.
— Я же сейчас здесь, Лав.
— Верно, — говорит она. — Как и я.
Мы в одной лодке, но хотим разного, и лодку уносит вниз по течению. Я должен грести. Должен бороться.
— Лав, мы с тобой не плохие люди.
Она не смотрит на меня. Она не даст мне весло.
— Ты пришел, потому что любишь их, а не меня, и я не допущу для них такого конца, какой постиг моего брата, Джо. И тех девушек. Я тебе не позволю. Не позволю.
Она поднимает пистолет, ее палец нажимает на спусковой крючок. Выстрел тихий и смертоносный. Контуры замыкаются. Сразу гаснет свет, и я проваливаюсь в черную дыру.
Черная дыра сменяется белым светом, а белый свет озаряет белые стены, и, судя по назойливому писку, я не в раю. Я в больнице, и писк не стихает, а где же ты? Где я? Помню пистолет. У Лав был пистолет.
Вбегает медсестра по имени Эшли, она похожа на Карен Минти, и я не убивал Карен Минти. Я освободил ее, она жива и здорова, в Квинсе, замужем за полицейским, беременна второй раз за год. И я жив. Я выжил. Спрашиваю местную Минти, что случилось, и она улыбается. У нее длинные светлые волосы, и она слишком сильно подводит глаза карандашом.
— Тебя подстрелили, милый. Но ты легко отделался. Скоро придет доктор.
— Сколько времени я тут лежу?
Она указывает на электронные часы — черт знает сколько часов и тринадцать дней, и я вцепляюсь в простыню, потому что пропустил выпускной Номи — воздушные шары, наверное, доставили, и ты думаешь, я над тобой издеваюсь? — и где мой долбаный телефон? Местная Минти просит меня успокоиться, но у меня есть права. Я требую свой телефон.
— Милый, — говорит она, — телефон у твоего отца. Он скоро вернется. Расслабься и полежи спокойно.
У меня нет отца и, возможно, уже нет девушки. Ты меня ненавидишь? Ты знаешь, где я? И вот, как и обещано, появляется врач со стадом недотеп — а где, к черту, «отец»? Местная Минти покидает палату, а врач скорее смахивает на агента по недвижимости, и я всей душой ненавижу Лос-Анджелес. Врач листает мою карту.
— Как у нас дела, Джо?
Я говорю, что мне нужен телефон, а недоврачи смеются — мол, чувство юмора на месте. Врач указывает на мою голову.
— У меня для тебя лишь три слова, Джо. Местоположение определяет все.
Он явно скучает по продаже домов и хвастается тем, что «спас» мне жизнь, как будто это не его гребаная работа, как будто мне не все равно, как будто мне не нужен мой гребаный телефон, и все детали тут же вылетают у меня из головы, и меня не волнует, что после такого выстрела выздоравливает менее пяти процентов людей. ГДЕ МОЙ ТЕЛЕФОН, МАТЬ ВАШУ?
— Мы подержим вас в больнице еще пару дней.
