Я улыбаюсь, следуя великой традиции Мела Гибсона из «Теории заговора» и бесчисленного множества других выживших, выбравшихся из больниц.
— Ты счастливчик, Джо. Не знаю, религиозен ли ты, но если захочешь с кем-то поговорить, только попроси.
Я хочу поговорить с тобой, мне нужен мой гребаный телефон, а врач уходит — вот тебе и сочувствие к пациенту, — и никакой я не счастливчик. Лав похитила моего сына и прострелила мне башку — ну и где они? Где мой сын? Где мой гребаный телефон?
Я нажимаю кнопку вызова медсестры. Надо успокоиться.
— Эшли, — говорю я, — можешь объяснить мне, что случилось?
Эшли все знает. Она «без ума» от магазинов «Кладовка» и переехала сюда из Айовы в надежде встретить знаменитостей — и не прогадала. Она смотрела фильм с Лав, поэтому ей так нелегко рассказать мне, что произошло, и поэтому же не терпится.
— Лав выстрелила в тебя, — повторяет она в десятый раз и оглядывается на дверь. — Обещай, что никому не проговоришься. А не то не сносить мне головы.
— Эшли, клянусь богом.
Она держит меня за руку, я смотрю на костяшки ее пальцев и вспоминаю твои руки, а потом Эшли-Минти сообщает мне, что Лав Квинн мертва.
Слова распадаются на звуки. Мой мозг их не впускает. Сердце сжимается. Нет. Лав Квинн не может умереть. Лав Квинн дала жизнь моему сыну, ее время еще не пришло, и да, она бесилась. Злилась сама на себя. И все же с нашим сыном она так не поступила бы. Не могла так поступить. Эшли ошибается, должна ошибаться.
— Нет, — говорю я, — это невозможно.
— Зря я тебе сказала…
— Эшли, подожди.
Однако Эшли-Минти не ждет. Она хватает стопку медицинских карт, снова заставляет меня поклясться, что я никому не проболтаюсь, а я обвожу взглядом палату.
— Кому же я могу проболтаться?
Она уходит, а у меня вот уже битый час льются слезы, и пошел ты, Бон Джови, настоящая любовь — не самоубийство. Это самоубийство с покушением на жизнь, и мой сын лишился матери, а хуже плохой матери только ее отсутствие. Мой телефон у отца, хотя у меня нет отца, и я совсем один, будто у меня нет ни сына, ни подруги, ни падчерицы, и мои глаза горят, голова пульсирует, потом начинает ныть грудь. И тут раздается голос:
— Довольно.
Голос принадлежит Рею Квинну; он стал старше и немного шире, на лице больше пигментных пятен. Постояв в дверях, садится в кресло у моей койки. Протягивает мне телефон — отец, да не мой. Отец Лав.
— Что ж, — говорит он, — дела обстоят так. Друзьям и родне мы сказали, что у Лав нашли рак.
— Это правда?
— Нет. Дай мне досказать, ты должен услышать каждое слово и все хорошенько запомнить. Понял? — Я киваю. Я все равно ничего не запомню. — Мы сказали властям, что вас ограбили в том казино.
Меня не грабили. В меня стреляла Лав. А потом застрелилась сама.
— Хорошо.
— Там неспокойный квартал, и наркоман… то есть грабитель… он знал, где установлены камеры, поэтому записей нет. — Я опускаю взгляд на телефон, а Рей старомоден. — Ты слушаешь?
— Да, — говорю я, заканчивая писать тебе сообщение: «Прости. Можно позвонить?» — В общем, если что… Лав умерла от рака.
— Точно, от рака.
— Какого?
— Ну, женского. — Он действительно старомоден, и он трет глаза. — Шейки матки.
— А я получил пулю в коридоре казино.
Он таращится на меня.
— Да, Джо. Именно так.
Мой телефон молчит, как могила, Лав мертва, и смерть окружает меня, она в пустых глазах Рея. А я хочу тебя. Нуждаюсь в тебе. Ты не отвечаешь на мои сообщения, я понимаю, но в меня стреляли. Мой сын теперь сирота. Слишком много для одного раза.
Рей вздыхает.
— Прошу меня извинить.
Как только дверь в туалет закрывается, я звоню тебе — голосовая почта.
— Мэри Кей, это я. Мне жаль. В меня… — Не хочу тебя волновать. — Я скоро буду дома. Со мной все хорошо, и прости меня.
Захожу в «Твиттер» — конечно же, Тресса уже опубликовала песню «Битлз», слов которой не знает.
Это для тебя, Лав Квинн. Все еще не верится. Вечные поцелуи и обнимашки. #ПокойсяСМиромЛав #ГребаныйРак
Я открываю некролог Лав. Сплошное вранье. Никаких упоминаний о том, что она лгала о работе присяжной. Ни слова о том, что она купила пистолет в Клермонте и что пыталась убить меня, а в итоге покончила с собой. Лос-Анджелес может катиться ко всем чертям, это самое одинокое место в мире, и я читаю последнюю строчку фальшивых новостей.
Вместо покупки цветов мы просим вас сделать пожертвование в пользу Американского онкологического общества.
Рей возвращается, и как же он сейчас, должно быть, сам себя ненавидит… Двое детей, и ни один не дожил до сорока. Он сидит у моей койки в кресле, предназначенном для людей, которые меня любят.
— Как ты себя чувствуешь? — говорит он.
— Я в шоке. А вы?
Рей, игнорируя мой вопрос, вытаскивает свое грузное тело из кресла. Он выглядит как старый мафиози, время его не пощадило, и он шаркает по полу ботинками из блестящей крокодиловой кожи. Он не носит носков. Облился одеколоном, будто не шел навестить больного. Запирает дверь — разве это разрешено?
— Рей, что с тобой? — спрашиваю я.
