Там Анна пела с самого утраИ что-то шила или вышивала.И песня, долетая со двора,Ему невольно сердце волновала.А Пестель думал: «Ах, как он рассеян!Как на иголках! Мог бы хоть присесть!Но, впрочем, что-то есть в нем, что-то есть.И молод. И не станет фарисеем».Он думал: «И конечно, расцвететЕго талант при должном направленье,Когда себе Россия обрететСвободу и достойное правленье».– Позвольте мне чубук, я закурю.– Пожалуйте огня.– Благодарю.А Пушкин думал: «Он весьма уменИ крепок духом. Видно, метит в Бруты.Но времена для Брутов слишком круты.И не из Брутов ли Наполеон?»Шел разговор о равенстве сословий.– Как всех равнять? Народы так бедны, —Заметил Пушкин, – что и в наши дниДля равенства достойных нет условий.И посему дворянства назначенье —Хранить народа честь и просвещенье.– О да, – ответил Пестель, – если тронНаходится в стране в руках деспота,Тогда дворянства первая забота —Сменить основы власти и закон.– Увы, – ответил Пушкин, – тех основНе пожалеет разве Пугачев…– Мужицкий бунт бессмыслен… – За окномНе умолкая распевала Анна.И пахнул двор соседа-молдаванаБараньей шкурой, хлевом и вином.День наполнялся нежной синевой,Как ведра из бездонного колодца.И голос был высок: вот-вот сорвется.А Пушкин думал: «Анна! Боже мой!»– Но, не борясь, мы потакаем злу, —Заметил Пестель, – бережем тиранство.– Ах, русское тиранство – дилетантство,Я бы учил тиранов ремеслу, —Ответил Пушкин.«Что за резвый ум, —Подумал Пестель, – столько наблюденийИ мало основательных идей».– Но тупость рабства сокрушает гений!– В политике кто гений – тот злодей, —Ответил Пушкин.Впрочем, разговорБыл славный. Говорили о Ликурге,И о Солоне, и о Петербурге,И что Россия рвется на простор.Об Азии, Кавказе, и о Данте,И о движенье князя Ипсиланти.Заговорили о любви.– Она, —Заметил Пушкин, – с вашей точки зреньяПолезна лишь для граждан умноженьяИ, значит, тоже в рамки введена. —Тут Пестель улыбнулся.– Я душойМатерьялист, но протестует разум. —С улыбкой он казался светлоглазым.И Пушкин вдруг подумал: «В этом соль!»Они простились. Пестель уходилПо улице разъезженной и грязной,И Александр, разнеженный и праздный,Рассеянно в окно за ним следил.Шел русский Брут. Глядел вослед емуРоссийский гений с грустью без причины.Деревья, как зеленые кувшины,Хранили утра хлад и синеву.Он эту фразу записал в дневник —О разуме и сердце. Лоб наморщив,Сказал себе: «Он тоже заговорщик.И некуда податься, кроме них».В соседний двор вползла каруца цугом,Залаял пес. На воздухе упругомКачались ветки, полные листвой.Стоял апрель. И жизнь была желанна.Он вновь услышал – распевает Анна.И задохнулся:«Анна! Боже мой!»24–25 марта 1965
