Даже в разгар войны в таких случаях освобождали от военной службы. Джейк не прошел бы комиссию.
— Нет.
— Это случилось во Вьетнаме?
— Да.
— Расскажи.
— Нет.
— Господи, Джейк, ведь я взрослая женщина. Не крошка Кэрри, которую любой ценой надо уберечь от жестокой правды жизни. Я устала от нашей половинчатой дружбы, в которой столько притворства. Как ты можешь позволять людям тебя любить и платить им за это ложью и скрытностью?
— Может быть, — очень медленно и задумчиво заговорил Джейк, — я просто боюсь, что если люди, которые меня любят, узнают, какой я на самом деле, они перестанут меня любить.
— Это глупо и совсем по-детски.
«Кэрри, Кэрри, вспомни, как ты ужаснулась, узнав, что я был во Вьетнаме!»
— А может, я просто не хочу, чтобы меня любили.
— Тем хуже. Это еще глупее.
Джейк усмехнулся:
— Слишком много бурбона, Кэролайн. И слишком много воспоминаний. — Он посмотрел на нее, и Кэрри в который раз заметила промелькнувшее на его лице страдальческое выражение. — Что ж, если это так много для тебя значит, если ты чувствуешь, что не поймешь меня, не узнав моего прошлого, я тебе все расскажу.
— Начинай.
Кэрри забилась в угол дивана, как ребенок, готовый слушать любимую сказку. Она была убеждена, что все знает наперед: пресыщенный отпрыск богатой семьи, скучающий, легкоранимый, возможно, сильно переживающий неудачный школьный роман, бежит на войну. Бежит в поисках придуманных им самим приключений, а все это оборачивается бедой — тяжелым ранением, утратой иллюзий и горечью. Такая история вполне объясняет угрюмость и отчужденность Джейка.
Но он рассказал ей совсем другую историю. Правдивую. Рассказал о своем детстве, об изнуренных тяжелой жизнью родителях, о безымянных братьях и сестрах, о своей неграмотности, о безнадежности. Ту самую историю, которую когда-то рассказывал Джулии, только теперь она звучала гораздо красноречивее и эмоциональнее.
— Сколько у тебя братьев и сестер?
— Я не помню.
— Ты не возвращался туда?
— Нет! Зачем?
В самом деле, подумала Кэрри, зачем? Чтобы увидеть могилы родителей? Попытаться найти общий язык с братьями и сестрами, которые не поймут ни его слов, ни его жизни? Нет, ему незачем туда возвращаться. Но как он попал сюда?
Джейк все понял по ее глазам и продолжил. Он рассказал о своем знакомстве с Джулией, смягчив подробности их первой встречи: водитель в этом варианте был только ранен, убийца схвачен и арестован. Говорил, как Джулия согласилась учить его читать, писать и правильно говорить. Рассказал правду и о злосчастном уик-энде — почему он вернулся в казарму, почему пошел в бой, в котором был ранен шрапнелью.
— И ты решил, что случившееся с тобой — наказание за ваши с Джулией чувства? — предположила Кэрри.
— Я раздумывал над этим. Собственно говоря, мы обсуждали эту версию. Но кто наказывал меня за грех? Фрэнк? Посылая предполагаемого любовника своей жены на верную смерть? Нет, это исключено. Бог? Но Господь, можно сказать, отрекся от Вьетнама задолго до того сражения. Нет, то, что произошло со мной, необъяснимо.
Джейк рассказал Кэрри о газовой гангрене, о годе, проведенном в клинике, о мучительном лечении и о тщательном и строгом обучении, которым руководила Джулия.
— Джулия была безжалостна в стремлении дать мне образование, — сказал Джейк, и в его голосе прозвучала глубокая нежность. — Мы успели многое. Я получил диплом об окончании средней школы и поступил в Стэнфорд…
Он несколько минут просидел молча, погруженный в свои мысли. Потом пожал плечами и повернулся к Кэрри.
— Ну вот. Остальное ты знаешь.
Нет, она еще многого не знала и понимала это. Но скорбная исповедь стоила Джейку большого напряжения — лицо у него было совершенно измученное. Он сообщил ей лишь голые факты своего прошлого, без их нравственной или просто эмоциональной оценки. Так сказать, одни наметки.
— Ты продолжаешь встречаться с Фрэнком и Джулией? — спросила Кэрри самым невинным тоном.
— Фрэнк умер, когда я учился на втором курсе, — ответил Джейк и, помедлив, добавил медленно и раздельно: — Он оставил мне половину своего состояния.
Его голос дрогнул, и стало ясно, что деньги для него мало что значат. Истинным наследием Фрэнка были и оставались его любовь к приемному сыну и гордость за него.
— Что касается Джулии, — продолжал Джейк твердо и чуть насмешливо, — то она, как обычно, пребывает в состоянии междубрачия. Но я постоянно думаю о том, сколько терпения она проявила, пытаясь чему-то меня научить.
— Пытаясь? Боже милостивый, Джейк, она добилась успеха. Это, должно быть, замечательная женщина.
— Замечательная. Только избалованная. Порой неприятная. Но замечательная, это так.
— Но ведь она все свое время отдавала тебе! — запротестовала Кэрри. — Это настоящая самоотверженность.
Она тут же вообразила самоотверженную, наивную, ласковую женщину, полную материнских чувств.
— Это был величайший проект в жизни Джулии. Потребовались весь ее талант и энергия. То был тяжкий труд, но Джулии льстило оказаться в положении Пигмалиона, ощутить себя творцом, способным создать человека.