Прошла ночь. Слишком обиженная на Энакина за испорченное свидание Падме провела её за бумагами до утра. Она была так зла, расстроена, угнетена, что даже не стала переодеваться, как-то упустив из вида этот момент. Поначалу тяжёлые мысли о том, что муж её больше не любит, не хочет, отвергает, так и лезли в голову Амидалы, но потом, проект по снижению расхода средств на создание новой партии клонов полностью поглотил сенатора, и она на время вывалилась из реальности. Больше любви Падме к Энакину была лишь её любовь к политике, демократии, служению во благо общества и Республики, потому только дела сената могли отвлечь Амидалу от её страданий и переживаний. И отвлекали до самого утра.
Когда над горизонтом Корусанта медленно стали подниматься первые алые лучи рассвета, женщина с ужасом поняла, что проработала всю ночь, проработала, всё ещё сидя в проститутском наряде, что дошло до Амидалы лишь в тот момент, когда она устало поднялась с кровати гостевой комнаты и мельком взглянула на себя в зеркало. Отражение, что Падме там увидела, не слишком-то её порадовало, глаза покраснели и слегка припухли от слёз, которым она всё же дала волю, оказавшись в другой спальне, под глазами виднелись уродливые синяки от недосыпа, а остальное лицо и вовсе было усталым и бледным. Пожалуй, впервые Амидала порадовалась тому, что современная мода и её статус разрешали разрисовывать себя как угодно, слишком уж женщине не хотелось показываться в таком жалком подавленном виде на людях. О её несчастьях и неудачах никто не должен был знать, тем более, её знакомые в сенате. В конце концов, кто стал бы слушать пламенные речи от депрессивно настроенного политика? Да никто. А потому женщина должна была выглядеть крепкой, стойкой, полной сил и решимости нести свои идеи в массы.
Ещё раз обиженно помянув мужа-предателя-изменника нехорошими словами и за этот ущерб, нанесённый ей, Падме зло сорвала с себя пеньюар и стринги, раздирая их на кусочки. Раз Энакин посмел проигнорировать её сюрприз вчера, вот значит и не получит его вообще никогда, потому соблазнительная прозрачно-пушистая одежда ей больше была не нужна. Раздирая и раздирая свой наряд на миллионы маленьких кусочков и с каждой секундой всё сильнее изъедаемая гневом, ненавистью, обидой, болью, Падме вновь разрыдалась. Сейчас ей было так невыносимо плохо, так отвратительно и омерзительно, что больше всего на свете она хотела забыть и то, что произошло с ней вчера, и того, кто был в этом виноват.
Прошла буквально минута, и красивый, соблазнительный, эротический дуэт превратился в бесполезные клочки и тряпки, которые абсолютно голая Падме с яростью зашвырнула в мусорное ведро. Лишь, когда остатки наряда оказались на его дне, женщина немного успокоилась и, утерев скатывающиеся по шелковистым щекам последние слёзы, направилась в ванную, чтобы умыться и начать собираться в сенат.
На разукрашивание лица так, чтобы следов былой истерики не оказалось видно невооружённым взглядом, и подбирание к нему соответствующего наряда ушло много времени. Тем не менее, Амидала ещё не опаздывала, но из дома после всего пережитого ей хотелось уйти как можно скорее. Наконец, выплыв в просторную гостиную в полном причудливом образе галактического политика, женщина на секунду остановилась и внимательно всмотрелась в сторону двери, ведущей в их с мужем спальню. Стоило ли будить Энакина сейчас Падме не знала. Наверняка, Скайуокеру было бы очень удобно и выгодно, если бы она это сделала, но Амидала была слишком расстроена и обижена на мужа, чтобы встречаться с ним лицом к лицу сегодня, а, тем более, ещё и оказывать какие-то услуги.
«Обойдётся», - молча подумала про себя Падме и с надменным видом снежной королевы направилась к выходу из квартиры, так и не став будить Энакина.
Впереди её ждали важные дела сената и галактики.
Слишком сильно вымотанный после вчерашнего трудного и невероятно неудачного дня, Скайуокер проспал до самого вечера. Он настолько устал, что не видел вообще никаких снов, ни приятных, ни обычных, ни даже кошмаров. Зато кошмар генерал узрел, когда проснулся и взглянул на циферблат новеньких, блестящих часов и с ужасом понял, сколько сейчас было времени, а потом, повернувшись к той стороне кровати, где обычно спала его безгранично любимая жена, с огромной досадой и чувством вины уразумел, что опять прокололся.
