Одно только радовало в этой ситуации – тогрута ещё не успела накачаться как следует до прихода Скайуокера. Однако это было абсолютно ничем по сравнению с той болью, которая тысячами игл вонзилась в сердце генерала, когда он увидел, что натворил. Сейчас джедаю стало так противно от самого себя, так гадко, невыносимо, просто неописуемо мерзко, что он готов был совершить харакири собственным световым мечом, лишь бы загладить свою вину, лишь бы Асоке больше не было так больно и плохо, лишь бы она только не плакала. Причём о подобного рода наказании для себя на мгновение Энакин даже всерьёз задумался. В данный момент его душу изъедала столь мощная «кислота» сожаления и сострадания, что на глазах его тоже едва не выступили слёзы. Увидь Скайуокер Тано в таком состоянии раньше, он просто придушил бы захватом Силы или разрубил бы на меленькие кусочки того, кто посмел столь ожесточённо обидеть маленькую девочку, а сразу непременно подошёл бы к тогруте поближе, по-дружески обнял, искренне пожалел бы. Но кого он мог наказать за это сейчас? Себя, наркотик, судьбу? Да и обнимать Асоку генерал больше не мог, просто не имел никакого морально права, ни обнимать, ни жалеть подобным способом, ни вообще трогать. Нельзя! Однако так хотелось… И в этом уже не было каких-то грязных и пошлых мыслей. В данный момент генерал думал о подобного рода проявлении чувств только в качестве сострадания, проявления заботы и тепла к тому, кого он безгранично любил. Однако нужно было держаться.
Всеми силами стараясь не поддаться сему желанию, Энакин медленно подошёл к большой двуспальной кровати и чуть сильнее укрыл жалкую, слабую и всю трясущуюся тогруту, так, чтобы снаружи осталась только её голова, её заплаканное и кое-где поцарапанное лицо. Совершив этот, казалось бы, банальный, но столь тёплый жест заботы о пострадавшей, Скайуокер решил уйти, мысленно отмечая, что неплохо было бы принести Тано воды и ещё одно одеяло. Генерал молча развернулся, про себя укоряя и стыдя собственную персону за то, сколько боли и страданий он причинил Асоке не только сегодня, но и вообще, а затем попытался сделать пару шагов в сторону выхода. Однако…
Однако не успел Энакин сдвинуться с места на расстояние более десяти сантиметров, как резко подскочившая на кровати девушка на редкость крепко ухватила своего бывшего мастера за руку и умоляюще произнесла:
- Пожалуйста, останься. Мне так плохо и холодно, обними меня.
От неожиданности Скайуокер даже вздрогнул, словно вкопанный замерев на месте, и, неспешно повернувшись к Тано, ещё раз с жалостью окинул ту тёплым, заботливым взглядом.
«Она не сердится и не обижается на меня, даже после того, что я сотворил?» - безмолвно изумился генерал, ещё сильнее ощутив всю неловкость от собственного поведения, весь ужас от себя самого и всё сострадание к такой наивной, такой милой девочке, почти ребёнку, которая во имя любви была готова простить ему всё, что угодно, от этого джедаю стало ещё более мерзко из-за случившегося.
Наверное, потому он до сих пор нерешительно молча стоял напротив бывшей ученицы, абсолютно не зная, что делать и как реагировать на её весьма необычную в такой ситуации просьбу. С одной стороны, сердце Энакина, его душа, всё его естество просто разрывались от желания поддаться, согласиться на слова тогруты и, наконец-то, пожалеть её как следует. Но с другой стороны, трогать её было нельзя, больше нельзя, ни под каким предлогом и оправданием. Это было нечестно, несправедливо, неправильно и просто изменой Падме. Тем не менее, сейчас Асока выглядела ещё более нежной, слабой, беззащитной, чем, когда лежала под одеялом свернувшаяся в комок и сильно тряслась. Никуда эта дрожь не делась и в данный момент, что ещё пуще укрепляло умоляющий эффект вида тогруты.
Понимая сомнения и нерешительность своего мастера, Тано сильно огорчилась, однако по-прежнему не сдалась.
- Пожалуйста… - ещё более жалобным тоном произнесла она, пристально всмотревшись в глаза Скайуокеру своими чуть подрагивающими зрачками.
Бездонные голубые радужки Асоки невольно сверкнули подступающими слезами, и сердце Энакина просто растаяло.
Он больше не мог держаться, больше не мог стоять и смотреть на страдающую, просящую его защиты, внимания, тепла и ласки Тано, словно истукан, большая бесчувственная глыба льда с Хота, и Скайуокер поддался.
- Хорошо, но только на этот раз, - тихо ответил генерал, не в силах больше видеть девушку в таком плачевном состоянии.
Его согласие было против всех тех правил и норм, что джедай буквально только что для себя установил, но, во-первых, к хаттам эти препоны и запреты, когда на твоих глазах страдал столь и дорогой близкий человек, и ему нужна была твоя помощь и поддержка, а, во-вторых, ничего такого в том, чтобы пожалеть Асоку, тем более в столь трудной ситуации, не было. И Энакин решился, всего раз, один единственный раз поступиться собственными правилами ради кого-то другого, прежде чем навсегда отказаться от былых дозволенных «нежностей» к ученице.
