Конечно, уговоры и утешения помогли не сразу. Самые разнообразные, причудливые и ужасающие галлюцинации мучали Асоку весь оставшийся вечер и всю оставшуюся ночь. Она орала, дёргалась, вырывалась, вела себя буйно и неадекватно, но к счастью Энакина подобная методика усмирения чрезмерно активной наркоманки со временем всё больше и больше воздействовала на неё. И буквально к самому утру, когда алый рассвет озарял собой небосклон необъятного Корусанта, девушка всё же окончательно выбилась из сил, присмирела, успокоилась и, свернувшись калачиком на измятой разворошенной в приступах бреда кровати, мирно заснула, словно маленькая девочка, крепко прижимая к себе кисть собственного учителя.
Скайуокер не сопротивлялся тому, что Асока сейчас нежно обнимала его руку. Он даже не думал больше о том, как неловко ему было сидеть рядом с ней, так близко, на её кровати, как нехорошо и двусмысленно было позволять ей касаться его кисти столь бережно и любяще. Он так вымотался, успокаивая Тано от её наркотических галлюциногенных истерик почти больше полусуток, что сейчас ему было всё всё равно. Генерал был готов на что угодно, на любые меры, лишь бы перекачанная тогрута наконец-то успокоилась, наконец-то пришла в тихое и мирное состояние и погрузилась в сон, не причиняя больше вреда ни себе, ни кому бы то ни было. И если для этого нужно было позволить ей держать себя за руку, что ж, пусть так.
Признание Асоки, произнесённое под сильнейшим действием КХ-28 сразу после едва не наступившей смерти от передозировки, в запале помутнения рассудка и неконтролируемого бреда, Скайуокер списал на действие наркотиков. Ему было трудно, да и в принципе просто немыслимо поверить, что Тано, такая серьёзная, такая умная и рассудительная девочка, правда могла любить его больше, чем просто учителя. И он не верил, потому, что не хотел верить в такую жестокую реальность. Это было бы слишком… Слишком во всех смыслах. Нет, некоторые сомнения о вероятности подобной причины зависимости тогруты всё ещё продолжали мучать Энакина, но он старался душить их на корню, успокаивая себя тем, что у наркомании Асоки должна была быть некая иная причина, да и вообще дальше Асока видела Дуку, Гривуса, дроидов, истерила и несла полнейший бред. Так почему её признание генералу не могло быть таким же полным бредом, вызванным КХ-28? В конце концов, что вообще могло быть у Скайуокера с Асокой? Он был намного старше её, он был женат на Падме и счастлив в браке, он никогда вообще не задумывался о Тано, как о женщине… Да и каким бы извращенцем он был, если бы вообще всерьёз задумывался таким образом о совсем юной девочке-подростке? К тому же признать слова его ученицы реальностью, было тем же самым, что и подтвердить страшный, немыслимый факт о том, что именно он, именно Энакин, сам толкнул своего же бывшего падавана в эту бездонную пропасть, в эту мерзкую бездну наркомании, сломал её жизнь и едва не убил столь близкое для него существо собственными руками, пусть и косвенно, но всего ужаса ситуации это не меняло. А Скайуокер не мог, не мог принять такую реальность и спокойно смириться с ней! Так почему же все эти странные мысли о правдоподобности признания Тано всё продолжали и продолжали лезть в его голову?
В очередной раз окинув мирно спящую Асоку вопросительным взглядом вроде: «А правду ли ты сказала мне сегодня, мой юный падаван?», генерал как-то стыдливо и смущённо отвёл от неё глаза, почему-то где-то подсознательно на секунду ощутив, что это действительно было так. Стараясь не смотреть больше на Тано, нежно сжимающую в своих тёплых объятьях его руку, стараясь не думать обо всём этом в миллионный раз, джедай невольно взглянул на небольшие часы, стоявшие на прикроватной тумбочке, и с ужасом понял, что подвёл за последние несколько дней не одну Асоку.
