Увидев на электронном циферблате светящиеся символы, Энакин с содроганием осознал, что, пожалуй, впервые за всю их с Падме совместную жизнь, он без явной на то причины не пришёл домой ночевать и при этом даже не предупредил безгранично любимую жену о возможности своего отсутствия. Так горько и необратимо ошибиться он не позволял себе ещё никогда. В ужасе думая, как больно он сделал собственной супруге, как расстроена и обижена будет на него за подобный проступок Падме, Скайуокер быстро и, по возможности аккуратно, вытащил свою руку из хрупких кистей Асоки. А затем поспешил домой. Там его ещё ждал весьма и весьма неприятный разговор. Но что было хуже, генерал понимал, что должен был, просто обязан был расстроить собственную жену ещё сильнее. После того, что случилось сегодня, после того, как Тано едва не убила себя собственными же руками, ей требовался постоянный контроль, её больше нельзя было оставлять одну ни на секунду. Иначе в следующий раз безбашенная и легкомысленная тогрута-наркоманка имела возможность довести начатое до конца, и джедай мог просто не успеть или не смочь спасти её. А терять свою бывшую ученицу Энакин больше всего на свете не хотел. Да он не любил её как женщину, но это не значит, что он не любил её вообще, так же сильно, как близкого родственника, как мать, как Оби-Вана. И вообще, то, что генерал не верил, или не до конца верил в слова Асоки про её чувства к нему, ничуть не снимало со Скайуокера непомерный, удесятерившийся, если не увеличившийся в сто или тысячу раз за сегодня груз вины. И от этого джедай ещё больше жаждал остановить Тано, спасти её, чувствовал перед ней свою непомерную ответственность, свой долг, и понимал, что теми методами, что он действовал раньше, Энакин явно не справлялся. А значит просто навещать Асоку временами и капать ей на мозги о вреде наркомании было недостаточно, здесь требовались более радикальные меры!
========== Глава 4. Чтобы её спасти, Часть 3 ==========
Возвращаясь домой, Энакин всё ещё был поглощён собственными мыслями о предстоящем тяжёлом разговоре с Падме, о признании Асоки и, что самое важное, о причине её наркомании. Раньше у Скайуокера почему-то не было ни времени, ни даже мысли такой задуматься о том, почему его смышлёная ученица всё же ступила на столь скользкую дорожку, пустила под откос свою, казалось бы, вполне нормальную жизнь, но вот теперь, после её проникновенных слов, произнесённых под кайфом, какое-то объяснение всему этому всё же хотелось найти. Другое объяснение, совсем не то, что так и не покидало мысли генерала.
Нет, какими бы правдоподобными ни казались слова Тано, Энакин просто не мог и не хотел поверить в них, не желал смиряться с ними, ища и ища самые крохотные, самые последние крупицы и соломинки других причин, за которые можно было ухватиться.
Асока просто слишком многое пережила, её обвинили в измене, посадили в тюрьму, публично судили и чуть не казнили, наконец-то почти выгнали из ордена – после такого кто угодно мог сломаться. И это уже не говоря о том, что её предали самые близкие для неё люди: друзья, товарищи, учителя… Тут не только можно было скатиться до наркотиков, тут можно было и до самоубийства дойти, будь пострадавший так же добр, наивен и чувствителен как юная тогрута. Бежать от подобного количества разом свалившихся серьёзных проблем на хрупкие подростковые плечи совсем молодой девочки, казалось Энакину вполне нормальным поступком с её стороны. Генерал не был уверен, что сам бы не повёл себя так же не будь в момент смерти его матери рядом с ним его близких людей: надоедливого и занудного, но всё же доброго и понимающего учителя - Оби-Вана и, конечно же, его безгранично любимой Падме.
После суда над ней Тано наверняка чувствовала себя такой же потерянной и разбитой, как и он тогда, когда умерла Шми. А ведь у Асоки, в отличие от Энакина, не осталось в тот момент ни одного родного и близкого ей человека, никого преданного девушке настолько, что мог бы выслушать её, помочь, понять и поддержать. Всё же, как ни крути, а Скайуокер был виноват в наркомании своей бывшей ученицы. Он опять не проявил к близкому для него человеку должного внимания вовремя, опять совершил ту же непростительную ошибку, что и со своей матерью, и опять за это страдали и расплачивались те, кого он любил. Пожалуй, эта причина была более логичной, нежели нереальная вдвойне запретная любовь Асоки к нему. Но от этого было не легче, и от этого он был не менее виноват перед ней. Или всё же менее? Наверное, таки, да. Так ситуация выглядела и логичнее, и правдоподобнее, и не такой ужасающей. Так какого хатта Энакин всё никак не мог выкинуть из собственной головы признание Асоки? Какого хатта он чувствовал свою вину от того, что предполагаемая безответная любовь существовала? И почему из-за этого Энакину было ещё тяжелее сделать то, что он собирался, ещё труднее предпринять, казалось бы, правильные меры по спасению Асоки, которые, так или иначе, должны были разочаровать Падме. А ведь Скайуокер был и так перед ней виноват.
