– У Степашки закончились варианты, и он наступил себе на горло. Пришёл ко мне за деньгами. Хочет закрыть долг.
– Дали?
Резкий смешок, полный злости и холодной ненависти.
– Обрыбится. Пусть гребёт вёслами в сторону границы, оседлав надувную бабу.
Усмехаюсь, представляя лицо Нечаева, когда последним в его ебучей жизни вариантом оказался поход к давнему врагу. Хотелось бы на это посмотреть, чёрт возьми.
– Но я пообещал подумать, – снова смешок. – Пусть промаринуется хорошенько в ложной надежде. А за час до торгов я ему откажу. Веселиться так по полной. Не только нашему плюшевому зайцу людей кидать.
– Как насчёт информации по важному вопросу? – напоминаю о своей недавней просьбе. – Есть подвижки?
Савельев пару секунд молчит, а на заднем плане слышится шелест бумаг и приглушённые голоса.
– Есть кое-что, я скину на почту адрес.
– Отлично. С меня причитается.
– Завод и верфь, – отрывисто. – Больше мне ничего не нужно. Пора вернуть своё, остальное хоть по ветру пусти.
Не прощаясь, прерываем разговор, и буквально через минуту приходит обещанное письмо. В нём адрес акушерки, которая работала двадцать шесть лет назад в роддоме нашего унылого города. Возможно, как раз именно она и принимала роды у матери Маши. Я должен понять, почему Нечаев не сдал свою кровь. И пусть идея вовсе идиотская, потому что Бабочка наверняка его дочь, но проверить должен. Иначе спать не смогу.
– Я готова, – говорит Маша, спускаясь со второго этажа, а я прячу телефон в карман.
Сегодня все дела в сторону. Этот вечер только для моей Бабочки и только для неё. Об остальном буду думать после.
В небольшом, но стильно оформленном бутике просто огромный ассортимент вечерних платьев. Глаза разбегаются от обилия самых разных цветов и их модных оттенков. Улыбчивая девушка-консультант, одетая в классическое "белый верх, чёрный низ", возвышается надо мной на добрый десяток сантиметров. И это она ещё на низком каблуке! Её ноги, затянутые в практически бесцветный тонкий капрон, кажется, растут не просто из ушей – из макушки! Шкафоподобный охранник скучает на выходе и иногда впивается взглядом в её аппетитно выпуклую попу.
– У вас такая яркая утончённая красота, – щебечет девушка, а её улыбкой можно осветить небольшой микрорайон. – Вам пойдёт пастель и серебро!
Слава богу, что не ярко-красный и не канареечный – не люблю слишком яркие вырвиглазные оттенки.
Через несколько минут меня буквально впихивают в просторную кабинку и подают несколько весьма милых платьев. Провожу рукой по ткани, машинально отмечаю стоимость каждого и ужасаюсь. Виданное ли дело за кусок тряпки, который и надену-то всего один раз, отдавать такие деньжищи! Но Клим настаивал, потому пришлось согласиться.
Опыт прошлой жизни сказывается, и скоро я уже верчусь перед зеркалом в струящемся до пола платье оттенка французской ванили. Кожа кажется очень смуглой, а глаза странно блестят. Кручусь и так, и эдак, пытаясь рассмотреть каждую деталь в высоких зеркалах. Хм, неплохо-неплохо.
– Покажись, – раздаётся из-за тонкой непрозрачной занавески, и я вздрагиваю. Клим.
– Сам напросился, – говорю, поправляю волосы, чтобы они красивыми волнами падали на обнажённые плечи, и выхожу из кабинки.
Клим сидит совсем близко и одновременно так далеко. Потому что мы не одни здесь, потому что юркая девушка-консультант с двухметровыми ногами в любой момент может вернуться с новым ворохом безумно дорогих и бесполезных нарядов.
– Ух ты, – говорит Клим внезапно севшим голосом, а в глазах полыхают искры, прямиком попадая в моё сердце, поджигают его.
– Неплохо, да? – Медленно кручусь перед Климом, не чувствуя в этот момент ни ног, ни рук. Только его прожигающий взгляд на себе. – Мне нравится.
– Знала бы ты, как мне нравится.
– Давай, я не буду больше ничего примерять? Это мне больше всего понравилось.
– Раз понравилось, то берём, – кивает и одним плавным движением поднимается на ноги. – Всё равно мне ты больше всего голой нравишься.
Тихо смеюсь, потому что его слова даже меня способны вогнать в краску. И не потому, что они особенно пошлые, а я такая робкая и несмелая – нет. Просто это Клим, а он действует на меня особым образом: как молодое вино, бьющее в голову почти сразу.
Я возвращаюсь в кабинку, а Клим замирает за занавеской. Кажется, он сейчас просто распахнёт её и войдёт, несмотря на все правила приличия. В воздухе между нами скопилось слишком много нерастраченной сексуальной энергии, но он не торопится. Я слышу тяжёлое дыхание, ощущаю присутствие Клима каждой клеткой кожи, пока медленно стягиваю с себя платье. Но нет, он лишь сминает в кулаке непрозрачную ткань и что-то шипит сквозь сжатые зубы. Слов не разобрать, но они явно неприличные, матерные.
– Всю остальную бабскую тряхомудию тоже подбери. Что там нужно? Бельё, сумку какую-то, туфли. – Клим всё-таки перестаёт терзать несчастную занавеску и отходит назад, из-за чего его голос становится тише. – Через полчаса встретимся у выхода.
И уходит. А я остаюсь одна с колотящимся в висках сердцем.
