Размышляя, кладу кусочек стейка в рот, механически пережёвываю, но вкуса не чувствую. Будто кусок ваты решил съесть. Ещё один кусочек – та же реакция. В итоге отставляю тарелку в сторону, откидываюсь на спинку стула, а Маша как раз заканчивает поедание морских гадов под сливочно-чесночным соусом. Лицо довольное, как у ребёнка, а глаза так и сверкают. Она очень красивая в этом платье, с распущенными тёмными волосами, похожими на шёлк. Невероятная женщина, отправившаяся следом за мной, ни о чём не спрашивая. Спалившая все мосты одной спичкой.
Поднимаюсь на ноги, подхожу к двери нашего кабинета – действительно очень уединённого, с потрясающей звукоизоляцией – и запираю изнутри. Вот теперь точно никто не помешает.
– Может быть, я ещё не наелась, – смотрит на меня, прищурившись, но вилку откладывает.
– Потом доешь, – говорю и тяну её за руку на себя, а она тихо охает, когда подхватываю под ягодицы, отрывая от земли. – Надо же проверить, какая здесь звукоизоляция.
Втягиваю носом её аромат – чистый, искрящийся, – а Маша цепляется за мои плечи, чтобы не упасть.
– Я крепко держу, – заявляю и для наглядности сильнее сжимаю ладонями ягодицы.
Кожа Бабочки такая горячая, будто бы я в кипяток руки засунул. И никакая ткань не в силах смягчить это ощущение. Возможно, это меня лихорадит, но в одно место все мысли и заботы.
– Костюм помнёшь, – выдыхает Маша и обводит языком моё ухо, чертит контуры раковины, вбирает губами мочку, и я сатанею от желания обладать этой женщиной.
Она была моей первой. Никогда я не хотел кого-то ещё, никогда не думал, что в моей кровати окажется кто-то, кроме неё. Я хранил свою грёбаную девственность до её совершеннолетия, потому что не мыслил ни о чём другом. Мне нужна была она, как бы глупо это ни звучало. Никогда не умел размениваться на полумеры и учиться не хотел.
И за то, что поверил Нечаеву и отказался от Маши, ненавижу себя неистово.
– Костюм? Да пошёл он, другой куплю.
Маша смеётся, а я усаживаю её на край стола, свободный от тарелок, и подтягиваю ближе к себе.
– Он красивый, и ты в нём красивый, – замечает, блуждая по моему лицу жадным взглядом, в котором пошлости и неприкрытого желания ровно столько же, сколько и невинной наивности. Этот лишающий остатков ума контраст её души, отражённой во взгляде, подводит меня к черте, за которой я уже не я, а какое-то дикое неуправляемое животное.
Но с Машей я не боюсь потерять контроль, потому что моё безумие находит отклик. Бабочка бесстрашная, и даже с переломанными крыльями она будет лететь на мой свет, каждый раз сгорая дотла и рождаясь вновь.
– Ты не бабочка, ты феникс, – говорю и жадно впиваюсь в её шею, а руки сжимают полную грудь до тихого вскрика.
Мне хочется разорвать её платье, порвать его на части, выбросить, как и любую одежду, за которой Маша прячется от меня. Бабочка мне нужна вся, без остатка, до кончиков волос нужна, но я ещё хоть немного, но способен соображать. Потому шмотки остаются целыми.
Тихий звук расстёгивающейся молнии, скользящая на пол ткань, дрожащие пальцы на застёжке моего ремня, отрывающиеся с мясом пуговицы рубашки, закатившиеся под стол запонки – лишь это нарушает тишину. В горле бьётся пульс, кровь быстрее циркулирует по венам. Мы врастаем в друг друга горячими и влажными от пота телами, кожа к коже, глаза в глаза. И уже не разобрать, где моё дыхание, а где вскрики Маши, и она ли это кричит или я совсем сошёл с ума? Может быть, всё это мне только снится?
Накрываю тяжёлую грудь своей ладонью, зажимаю возбуждённый сосок двумя пальцами, чуть выкручиваю. Нужно убедиться, что Бабочка – моя новая реальность. Только эта женщина способна спасти меня от себя же самого. Только ей под силу вытащить меня из той ямы, в которую рухнул восемь лет назад, полностью утратив способность верить людям.
Только Маша и имеет сейчас значение. Всегда имела и всегда будет.
Толкаюсь вперёд бёдрами, головка члена упирается в обжигающую влагу, скопившуюся между Машиных бёдер, скользит свободно вверх-вниз. Я оттягиваю момент, делаю его невыносимо сладким. Давлю в себе позывы рвануть вперёд, до самого упора, до влажных и пошлых звуков.
Маша цепляется за мои плечи, трётся сосками о мою грудь, и я не выдерживаю: вхожу плавно, избегая резкости, боюсь причинить боль. Подныриваю рукой под стройное колено, приподнимаю ногу Бабочки выше, меняю угол проникновения, и от сладкой боли в напряжённых яйцах почти вою. Мне нужна разрядка, я с ума сойду, если не кончу, но желание растянуть этот момент до бесконечности, сделать его незабываемым для Бабочки становится во главу угла.
– Клим, – срывается с полных губ, но я не даю ей сказать что-то ещё. Просто целую, одновременно входя до невозможности глубоко.
– Тише, тише… сегодня не нужны слова, – шепчу в приоткрытый рот и обвожу пальцами контур любимых губ. Самых красивых и сладких в этой уродливой Вселенной.
