Я втянул носом воздух и выдохнул.
Нет. Только игра. Только чёртов спор.
Хотя план давно пошёл прахом.
— Ты разрушение в чистом виде, Левицкая.
— Раз я разрушение, отчего ты преследуешь меня, — усмехается она.
— Есть одна причина, — я провожу большим пальцем по краю её талии. Медленно. Незаметно для чужих глаз. Только для неё.
Она чуть напрягается, но не отстраняется.
— Ты знаешь, — тихо продолжает она, — ты можешь танцевать нормально. Без этих… прикосновений. На нас все смотрят.
— А тебе не все ли равно?
Она молчит.
— Ты можешь притворяться, что тебе всё это не нравится, но я думаю, — наклоняюсь ближе, —ты сжимаешь бёдра, когда я дышу тебе в шею вот так.
— Самоуверенный ублюдок, — шепчет она, но голос предательски срывается на последнем слове.
— Всегда.
Она переводит взгляд — в упор. Её дыхание сбито. Грудь вздымается под чёрным декольте, ткань натянута, как терпение.
— Ты когда-нибудь держал себя в руках? — тихо спрашивает она.
— Только если держу тебя за талию, — шепчу я, скользя губами мимо её уха, не касаясь.
Пауза. Танец продолжается, но мы уже не двигаемся — почти замираем в ритме, ловим дыхание друг друга, читаем сигналы с миллиметров кожи.
Музыка закончилась. Но её рука осталась в моей. Мгновение.
— Идём, — сказал я.
— Куда?
Я чуть наклонился к ней, и наши тела почти слились. В её дыхании слышалась лёгкая дрожь, и я почувствовал, как это тронуло меня.
— Просто уйдём, — ответил.
Сегодня она — моя головная боль, искушение, ошибка.
Всё путалось — я делаю это ради глупого спора или потому что хочу её всем сердцем.
Вот что надо понять. Вот что надо решить. Кто она для меня на самом деле.
— Я тебя убью, — говорю я, стоя посреди просторного холла с высокими зеркалами и золотистыми бра. — Медленно и с особым цинизмом.
Оля только закатывает глаза и откидывает пиджак на локоть. Она такая уверенная, свежая, как глоток утреннего шампанского.
— Прекрати. Это лучшее, что случится с тобой за последние пять лет. Кроме кофе и драм в самолётах, конечно.
— Я серьёзно, Оль. Я выгляжу, как человек, который пришёл забирать чужую посылку из бутика, — бурчу, глядя на своё отражение: мешковатая толстовка, замятые джинсы, волосы снова в пучке. Униформа безопасной, серой женщины.
— А уйдёшь отсюда женщиной, ради которой сворачивают шеи. Пошли уже. Тебя ждут.
Стилист по имени Соня — высокая, сдержанная, в чёрной рубашке на полразмерa меньше нужного. Она смотрит на меня, как хирург на сложную, но интересную операцию.
— Интересно, — говорит она, задумчиво обходя меня. — Вы не просто прячетесь. Вы будто стираете себя.
— Потому что быть собой страшно, — отвечаю неосознанно. Мои слова повисают в воздухе, словно признание.
Она кивает. Медленно.
— Тогда сделаем по-другому. Мы покажем вам — кем вы могли бы быть. А дальше выбор за вами.
Часа три всё кружилось. Цвета, ткани, силуэты, текстуры. Я впервые за долгое время разрешила себе думать о себе. Не как о функциональной части команды, не как о человеке с грузом вины, а как о женщине.
— Это… — Я не узнала себя. Волосы — свободные, блестящие волны. Лицо — с мягким макияжем, подчёркивающим скулы. Платье — не вызывающее, но женственное, черное, струящееся, обнимающее формы. И туфли. Высокие. Такие, в которых чувствуешь себя как героиня фильма.
Оля — за моей спиной. Я вижу в зеркале, как у неё дрожат губы.
— Ты… Ты всегда была такой, — шепчет она. — Просто ты забыла.
Я не узнаю голос в ответ:
— Я боялась. Всё это время я боялась быть живой.
Лицо было мокрым от слёз, руки дрожали, сердце билось в груди, как будто кто-то долгое время держал его в кулаке — и только сейчас разжал пальцы.
Я встала, медленно, будто боялась, что резкое движение может разрушить хрупкое равновесие внутри. Подошла к зеркалу.
Смотрела в отражение не как раньше — не чтобы поправить пучок, не чтобы спрятаться за нейтральной маской. Нет. Сейчас я просто… смотрела.
На себя. Такой, какая я есть.
С волосами, мягко ниспадающими на плечи. С глазами, распухшими от слёз, но живыми.
Я впервые за долгое время не пряталась за вещами.
Они больше не были моей броней — мешковатыми, бесформенными, серыми. Сегодня мы с Олей прошвырнулись по магазинам так, как будто жизнь только начиналась. Она таскала меня за руку от витрины к витрине, напевала что-то глупое себе под нос, и — чёрт возьми — я даже смеялась.
— Вот это бери, — сказала она, держа в руках чёрное платье с глубоким вырезом и открытой спиной.
— Ты серьёзно? — подняла я бровь.
— Абсолютно. Хватит прятаться, Левицкая. У тебя спина как у балерины. Пусть весь мир узнает.
И я взяла. А ещё — пару облегающих костюмов, шелковую блузу бордового цвета, мягкие юбки, обтягивающие джинсы. И бельё… чёрное кружевное. И бежевое. И одно совсем наглое, красное.
Когда мы вернулись домой, я улеглась на диван и смотрела в потолок, как будто пересматривала весь день снова.
Позже я позвонила маме. Просто потому, что хотелось услышать её голос.
Гудки. Один. Второй. И вот — голос мамы.
— Алло?
— Привет, — говорю. — У меня… был странный день. Хороший. Но странный.
— Что-то случилось?
