Она идёт к двери — резко, с каким-то окончательным достоинством. Но у самого порога оборачивается.
— Я ухожу. Не потому что ты выгнал. А потому что мне стыдно. За тебя.
— Скажи своему ебанному Ларионову, что у него нихуя не получится.
— Пошел ты, — она закрывает дверь, с грохотом.
Сделка просрана. Команда деморализована. Я — на дне. Но вишенка на этом дерьмовом торте? Я выиграл спор.
Вот он, момент истины. Уловка, с которой всё началось. Простая, безобидная, мужская игра.
И вот сижу теперь, весь такой победитель. Без сделки. Без неё. С пустотой в руках и тяжестью под рёбрами, которую уже не утопишь ни в виски, ни в ночной работе.
Стук в дверь был коротким, без стеснения. Через секунду в кабинет зашли двое: Рома Вершинин — хмурый, с перманентной щетиной и пронзительным взглядом; Демковский — в своей обычной расхлябанной кожанке и с иронией на лице.
— Зашёл глянуть, ты ещё жив? — буркнул Демковский, усаживаясь в кресло напротив. — Слово "гроза холдинга" с тебя можно соскребать лопатой.
— Пошёл нахер, — тихо бросил я, но без злобы. Даже голос сдался.
— Ты сам-то веришь, что она? — Вершинин посмотрел в упор.
Я сжал челюсть.
— Камеры показывают: она в кабинете. IP совпадает. Файл ушёл с её доступа.
— Ну, значит, она. — Рома кивнул. — Чего тогда ноешь?
— Потому что, блядь, если это правда — значит, я хуже, чем думал. А если ложь — то я её предал. Лично. Холодно. По-ублюдски.
Повисла пауза.
— Знаешь, — произнёс Дэн, — иногда правда слишком гладкая. Слишком удобно совпадает.
Я вскинул голову.
— Не пойми неправильно. Я не говорю, что она невиновна. Но, если бы кто-то хотел, чтобы всё выглядело так, будто виновата Левицкая… — он развёл руками, — …ты получил бы именно это. Камеры. Доступ. Совпадения.
Вершинин цокнул языком:
— Только не говори, что ты теперь сомневаться начал.
— Я всегда сомневаюсь, — бросил я, — в этом и была разница между нами.
— Ну чё, —Дэн оглянулся на нас, — всё просрали, зато спор выиграл. Красиво, Марк.
— Ты переспал с ней? С Левицкой? — спрашивает Вершинин.
— Ты же говорил, она не твой тип. Ну давай, колись, было? — начал Дэн, —хотя сразу видно, что ты ее натянул. Прямо расцвела вся.
Я промолчал.
— Ну чего ты, брат, серьёзно, ты в такой запаре, как будто не спор выиграл, а родину проиграл.
— Заткнитесь, оба.
— Чего ты кипятишься? — Рома усмехнулся. — Всё по-честному. Сделку слили, да. Но тачка твоя. Поздравляю, победитель. — и раздался звук: ключи упали на стол.
Дэн с Ромой ещё что-то переговариваются — фоном, глухо, будто я уже не слышу слов. Только кровь стучит в висках, будто выбивает изнутри — идиот, идиот, идиот.
Машина? Спор?
Господи, как я до этого дошёл?
Я провожу рукой по лицу. Мне хочется разбить что-то. Или кого-то. Лучше бы — себя.
И в этот момент — звук ручки.
Дверь открывается.
Я сразу всё понимаю. До того, как поднимаю глаза.
Марина.
Она стоит на пороге, как чужая. Нет — как из другого мира. Того, из которого я вытащил её, и сам же... разорвал на части.
Волосы слегка растрёпаны — видимо, поднималась по лестнице. Губы дрожат, взгляд стеклянный, будто внутри неё рушится всё сразу.
Я не успеваю ничего сказать. Она идёт — быстро, решительно, мимо Ромы, мимо Дэна, не глядя на них.
Подходит к столу. Швыряет в меня лист бумаги.
Прямо в лицо.
Он падает на стол, как выстрел.
— Это заявление, ублюдок.
Я смотрю на неё, и мне... впервые в жизни нечего ответить.
— Значит, вот как, — она говорит, голос сорван, но держащийся на злой силе, — сначала ты трахнул меня ради спора, потом обвинил в сливе, потом выгнал. Красиво. Очень. Поздравляю, Марк, ты теперь король говна.
Она разворачивается и уходит. Не оглядываясь.
В комнате на мгновение становится тише, чем в могиле.
Парни хлопают по спине и уходят. А я остался в тишине. Комната пустая, как и я сам. На столе — её заявление. Скомканный лист, чуть надорванный у края. Как и она. Как и всё, к чему я, блядь, прикасаюсь.
Я провёл рукой по лицу. Лицо горит, будто мне этим листом не по щеке, а по совести ударили. Хотя какая к хуям совесть, если я ей сам, своими руками глотку перерезал? Не ножом, словами. Подозрениями. Молчанием. Этим сраным спором.
Какой же я, сука, тупой.
Я смотрел на неё и видел только угрозу. Предательство. Холодную схему.
А она стояла, с глазами, полными слёз, сжавшись, но не сломавшись — и влепила мне правду прямо в лицо. Заявлением. Одним словом:
"Ублюдок."
Я даже не попытался остановить её.
Не дернулся.
Не сказал ни хрена.
Потому что где-то внутри я уже знал: я сам всё сделал. Сам похерил. Сам доверился не тому. Сам продал её за гребанную машину. СПОР, БЛЯДЬ. Какой нахуй спор? Мне что, пятнадцать?
— Поздравляю, победитель, — звучит в голове, как эхо. Ключи на столе, глухой металлический звук. Как гвоздь в крышку гроба.
Я встал, медленно, будто по колено в бетоне. Подошёл к окну. Город живёт, дышит. А у меня внутри только обугленные обломки.
Левицкая…
Марина.
Я вспоминаю её руки. Её смех. Её глаза, которые смотрели на меня так, как, сука, больше никто не смотрел.
С надеждой.
С верой.
С чем-то, что я просто взял… и раздавил.
