Когда вернулся, она уже расстегнула куртку, поправила волосы, села тише, чем прежде. На щеке лёгкий след от усталости, тонкая линия ключицы, обнажённая из-под рубашки. Влажные следы на ресницах. Но всё равно — она была потрясающей.
Моей.
— Вода готова, — сказал я.
Она встала, но не пошла сразу. Задержалась возле меня.
— Спасибо, — прошептала.
— Не за что. — Я поймал её взгляд.
Марина скрылась в ванной. Я слышал, как замыкается щеколда. Как вода плещется, когда она опускается в неё. Словно пульс гулко бился в стенах.
Когда дверь ванной открылась, я даже не сразу смог выдохнуть.
Марина вышла медленно, босиком. Мокрые волосы тёмными прядями лежали на плечах и ключицах. Вода стекала с концов на мою футболку, которую она надела — и, чёрт, она сидела на ней так, будто была сшита по ней. Ткань прилипла к телу, очерчивая линию бедра, тонкую талию, грудь под тонким хлопком. На мгновение я забыл, кто я. Зачем я здесь. И сколько в крови кофеина, злости и боли. Был только один образ: она.
Нахмуренная. Уставшая. Настоящая.
Марина посмотрела на меня. Глаза уже не полны ужаса, как в той заброшенной комнате, но в них всё ещё стояла тревога.
Она откинулась на спинку дивана, глаза полуприкрыты. А я просто смотрел.
И понимал — если сейчас не коснусь её, не обниму, не скажу хоть что-то, сойду с ума.
Она сидела, завернувшись в плед, прижимая колени к груди. Моя футболка была слишком велика, спадала с плеча, оголяя тонкую линию шеи. Влажные волосы касались ключиц. Свет от настольной лампы ложился мягкими бликами на её кожу.
Я сел рядом. На безопасное расстояние. Почти.
— У тебя руки дрожат, — сказал я.
— Это просто усталость, — ответила она, не глядя. — Или... всё сразу.
— Ты можешь лечь. Отдохнуть. Я постелил тебе в спальне.
Она чуть усмехнулась.
— А ты? На диване, как рыцарь?
— Могу и на диване.
Она медленно повернула голову, посмотрела на меня. В её глазах не было насмешки. Только боль и... что-то ещё. Сомнение?
— Я не знаю, кто ты сейчас, — сказала она честно. — После всего... Я пытаюсь понять.
— И?
Она сделала паузу. И в этой тишине я слышал, как бьётся моё сердце. Слишком громко.
— Мне страшно, — призналась она. — Но уже не так. Не от тебя. От себя. От того, как легко я хочу быть с тобой.
Я не сдержался. Подался ближе. Аккуратно.
— Посмотри на меня.
Она подняла глаза. Провёл пальцами по её щеке — медленно, будто боялся, что она исчезнет.
Я смотрел на неё, на то, как она держится — будто вот-вот сорвётся, но из последних сил держит спину прямо. И меня просто порвало изнутри.
— Ты всё ещё думаешь, что это всё было из-за какого-то ёбаного спора? — сказал я резко. Голос дрогнул, не от злости — от боли. — Что я захотел тебя просто, чтобы «выиграть»?
Она чуть дёрнулась, но молчала.
— Я сходил с ума, потому что хотел тебя настолько, что самому противно было от себя. Ты никогда не была моим типом. Ни по внешности. Ни по характеру. Ни по логике.
Я замолчал, потом улыбнулся — почти грубо:
— Но, чёрт возьми, я никогда ещё так не ошибался. И никогда не был так доволен тем, что оказался неправ.
Она вдруг тихо засмеялась. Смех — лёгкий, почти растерянный. Но он прозвучал как свет в этой комнате.
Я долго не понимал, почему тона будто прячется. Не от меня — от мира, от всего, что хоть немного может приблизиться.
Но я навёл справки. Из любопытства. И когда узнал… всё стало на свои места. Её осторожность. Отстранённость. Эту вину, что она прятала под бронёй. А потом — шрам. На плече. Я видел его раньше. Но только сейчас осознал, что он значит.
Я провёл пальцами по тонкой, бледной линии кожи. Осторожно, как будто прикасаюсь к боли.
Марина вздрогнула, но не отстранилась.
— Я знаю, — тихо сказал я. — Всё. Мне жаль, что я узнал не от тебя, но… теперь хоть что-то стало ясным.
Она долго молчала. Веки дрожали. Дыхание сбивалось, будто в ней снова поднималась волна вины за гибель её сестры.
Я сжал её пальцы.
— Ты не виновата.
Воздух между нами гудел от невысказанного, от тяжести прожитого и невыплаканного. Её молчание было не просто отсутствием слов, это был целый океан боли, скрытый под хрупкой поверхностью спокойствия.
Я убрал руку с её бедра, не желая давить, не желая ускорять неизбежное. Её шрам, тонкая белая нить на нежной коже, казался символом всего, что она скрывала внутри. Символом её боли, её вины, её одиночества. Я вспомнил её сестру, которую я никогда не знал, но чья тень лежала между нами, отбрасывая длинную, холодную тень на наши отношения.
— Я не хотела, чтобы ты это знал. Потому что не хотела быть жалкой в твоих глазах. — прошептала она наконец, голос едва слышен. Голова её была опущена, волосы закрывали лицо, и я видел только кончик носа и дрожащие ресницы.Наклонился, чтобы увидеть её глаза, и увидел там не жалость к себе, а глубокую, всепоглощающую печаль. Печаль, смешанную со страхом и надеждой.
