Я вонзаюсь глубже, её ногти впиваются мне в спину. Сначала Марина двигается медленно, привыкая, но я не выдерживаю — хватаю её за бёдра и начинаю вгонять в неё свой член резче, глубже с каждым толчком, заставляя её хлюпающую киску сжиматься вокруг меня, принимая до самого основания.
— Да… вот так… — она задыхается, её грудь вздымается, а футболка задирается, открывая изгибы тела.
Она не сдерживается — ни в стонах, ни в движениях.
Я не даю ей передышки — руки на её бёдрах, пальцы впиваются в плоть, направляя её, ускоряя. Она хлюпает, мокрая, горячая, обжигающая, и каждый раз, когда я вхожу до конца, её тело содрогается.
Тело Марины выгибается, киска сжимается в спазме, горячая волна обрушивается на меня, а её голос ломается в крике.
Только тогда я позволяю себе потерять контроль — резкие, глубокие толчки, последний рывок, и я вгоняю в неё себя до конца, с хриплым стоном заполняя её своей спермой.
Я проснулся с рукой, брошенной на холодную простыню — и только спустя пару секунд в голове щёлкнуло: Марины рядом нет.
Сел, не сразу осознавая, почему внутри — странная пустота. Не тревога. Хуже.
Покой перед штормом.
На подушке — еле уловимый запах её волос. На тумбочке — белый листок. Сложенный пополам. Бумага. Почерк, который я узнаю даже сквозь дым.
Я развернул.
Я перечитал трижды. Потом ещё.
Ком подступил к горлу, но я сжал зубы.
Она ушла. Потому что я не смог сказать главного. Потому что всё, что я чувствовал, всё, что горело внутри, я так и не назвал. Не дал ей этого. Ни одного простого слова, в котором было бы всё.
Я провёл рукой по волосам, тяжело выдохнул.
— Чёрт… — голос был хриплым, с надломом.
Слишком много лет я жил, не впуская никого. А она ворвалась, не спросив. И я влюбился. Не по плану. Не по схеме. Жадно, безоружно.
А теперь её нет.
И я понял: без неё — пусто. Всё не то.
____________________________________________
Дорогие читатели! Спасибо за Вашу поддержку А у нас скоро финал 🔥🔥🔥
Прошло три дня.
Марина не звонила. Не писала. Не выходила на связь.
Я мог бы сорваться и поехать за ней, но… не стал.
Не потому, что не хотел. А потому что понимал: ей нужно пространство.
Я знал, где она.
Мои ребята быстро отследили — она поехала к своей семье. Тихий посёлок, недалеко от границы области. У матери дом, сад, сосны за оградой. Там она была в безопасности.
И это — единственное, что позволяло мне сохранять голову холодной.
Я дал приказ: наблюдать издалека. Без давления, без вмешательства. Просто убедиться, что никто к ней не приближается. Что никто снова не сунет в её жизнь грязные руки.
А сам… я разрулил то, что должен был разрулить.
С Костиком было просто — он сболтнул всё сам, когда понял, что его бросили. Мы передали материалы в службу безопасности, затем — в прокуратуру. Сейчас он сидит в положенном месте и его юридическое прошлое никак ему не помогло выйти сухим из этой ситуации.
Ларионов — другой случай. Подонок с деньгами и связями. Но и у него нашлись скелеты.
Я не стал играть по-честному — я стал играть жёстко. Поднял все его схемы за последние три года, вывел в СМИ несколько документов, аккуратно передал их парням из финансовой полиции.
На следующий день, когда Ларионов попытался выкатить компромат — мы выкатили встречный иск.
Со всеми уликами.
Публичный слив доказательств, подлог, шантаж, попытка коммерческого подрыва. Всё. Красиво. Юридически оформлено, подписано, отправлено в суд и в прессу одновременно.
Через два дня его офис выглядел как труп на вскрытии — всё в панике, инвесторы побежали, партнёры аннулировали сделки.
Его репутация пошла на дно с таким свистом, что, думаю, он сам не понял, где вверх.
Я сидел в офисе, как идиот, вертя телефон в пальцах, будто от этого зависела чья-то жизнь. Может, и зависела.
Три дня. Три грёбаных дня.
Она молчит.
Смотрит ли на экран, когда видит моё имя? Или даже не берёт в руки телефон?
Я не из тех, кто пишет сообщения. Вообще.
Но сейчас… всё казалось не тем. Без неё — даже воздух другой. Холоднее.
Я сделал глубокий вдох.
И всё-таки набрал:
