Я, ни слова не говоря, пошел в коридор, чтобы выйти на улицу. Хоть куда-нибудь – только отсюда! А вечером позвоню маме, скажу, что вернусь. Сам, в конце концов, доеду. На чем-нибудь. Тетя Женя кинулась за мной.
– Олежек, милый, пожалуйста, не обижайся на него! – зашептала она. – Он просто не в духе. Устает на работе ужасно, плюс у всех сейчас такое положение шаткое, да еще ключи забыл… Он так-то добрый, правда! Вот увидишь!
Но я не хотел ничего видеть. Я хотел просто выйти на улицу. Мне показалось, что я сейчас тоже разревусь, как недавно Юля.
Тетя Женя схватила меня в охапку, обняла, потом стала гладить по голове – именно так гладить, как мне нравится, чуть-чуть царапая голову ногтями… М-м-м… Да. За это я мог простить тете Жене все. Да ведь и не виновата она. Что у нее муж такой. Тоже, небось, несладко с таким жить.
– Женька! Куда опять соль дела? – завопил из кухни Игорь Яковлевич.
– На хлебнице, Игоречек! – крикнула тетя Женя.
– Так какого черта ты ее туда ставишь вечно? Дура!
– Я просто готовлю, и машинально…
– Машинально! Идиотка!
Я не понимал, как можно так разговаривать с женой? Вообще с женщиной. Ну что это такое. И как она все это терпит? И зачем? Неужели только ради его денег? Ну да, живут они богато. Квартира большая, в центре Москвы, и две машины, и в квартире столько всего дорогого – и плазма огромная, во всю стену, и картины, и мебель такая, прямо как в кино… Но неужели ради богатства можно терпеть унижения? Может, она потому и Леху с Юлей обижает? Игорь Яковлевич обижает ее, а она на нем отыграться не может, боится, а на ком-то надо же сорваться, вот она на них и срывается… Как по цепочке получается. Печально.
В общем, тетя Женя побежала на кухню успокаивать своего орущего Игорька, а я все-таки вышел на улицу. Мне было непонятно, как я проживу почти две недели в обществе такого «Игорька».
Я вышел из подъезда и увидел на скамейке Леху и Юлю. На той самой скамейке, где мы с тетей Женей сидели, когда у меня голова после машины закружилась. Леха обнимал Юлю, и они сидели такие грустные и нахохлившиеся, как птички на жердочке.
Мне стало их жалко. И себя стало жалко. И тетю Женю жалко. И я подумал: вот – жизнь. Мир. И всем так тяжело в нем жить. У всех какие-то проблемы. Всегда кто-то на кого-то орет. И Витю Свешникова вспомнил, на которого тоже мама всегда кричит. И подумал: вдруг он уже уехал? А я и не знаю. Надо ему написать будет…
В общем, всем в этом мире несладко. А сладко только таким, как этот грубиян Игорь Яковлевич. Хотя… И ему ведь несладко. Раз он такой нервный. Было бы ему сладко – разве он был бы такой грубый? Опять же, вымещает свою злость на бедной тете Жене. А на нем, может, на работе начальник свою злость вымещает. Уволить грозится. Какой-то сплошной круговорот злости в природе.
– Садись, – сказал Леха. – Как тебе мой папаша?
Я неопределенно помотал головой.
– Да, он такой… – согласился Леха. – Своеобразный дядя.
Я сидел рядом с ними, они не прогоняли меня – видно, понимали, что мне тоже несладко.
Обнимались, но не прогоняли. И Юля, мне показалось, посматривала на меня не только с интересом, но и снова с жалостью. Наверное, Леха ей рассказал, что у меня папа умер. Вот и жалеет.
Мы долго так сидели, уже совсем ночь наступила, и мама мне написала, что любит меня, и что скучает, и Лайк по мне скучает… Конечно, ему теперь некого слюнявить. Мама-то его быстро отпихивает в таких случаях. И я опять задумался: вспомнил наших бабочек, кружащихся над лампой, и бегающего по станции Лайка, и поезда туда-сюда, и таинственный голос из громкоговорителя… И девочку. Ну да. Куда же без нее. Ту девочку на перроне. В синей куртке. С черными глазами. Где-то она теперь?
Наконец Лехе позвонила тетя Женя. Сказала, чтобы шел домой: отец уже спит. И Юля его спросила грустно:
– Ты пойдешь?
– Пойду, – вздохнул Леха.
– И я тогда пойду, – вздохнула Юля. – Хотя мне никто не звонил… Но надо, наверное. Поздно…
– Ну, тебе родители доверяют, вот и не звонят, – сказал Леха.
– Ага, доверяют, – усмехнулась Юля, и ее голубые глаза сузились. – Им просто все равно.
Мы проводили Юлю до ее подъезда, они снова обнялись с Лехой, я деликатно отвернулся, делая вид, что очень увлечен природой вокруг… А потом, когда повернулся, Юли уже не было, и Леха сказал:
– Пошли, что ли…
И когда мы ложились спать в Лехиной комнате (мне выделили кресло-кровать, очень удобное… Или – удобную? Как правильно? Если кресло, то – удобное, если кровать, то – удобная. А если кресло-кровать? Тьфу! Говорю же, я и в русском не силен…), я достал из рюкзака зубную щетку и пасту, и вместе с ними выпал мой рисунок. Портрет той девочки на перроне.
Я невольно засмотрелся на рисунок.
– Это что у тебя? – спросил Леха со своей кровати.
– А, это так, – смутился я. – Просто.
– Ты рисуешь?
– Да нет, я не умею… Это – просто…
– Дай посмотреть.
– Да не, не надо… Это – так…
– Ну дай, пожалуйста. Я просто тоже немного рисую, интересно.
Я с ужасом протянул Лехе портрет.
Леха внимательно уставился на него.
Сейчас скажет: арбуз. Или – Колобок. Или вообще какая-нибудь репка.
Но Леха вдруг спросил:
– Это девушка?