Тетя Женя удивилась, задумалась.
– Не знаю даже, – сказала она наконец. – Давно это было… Может, и связано, а может, и образно… Сейчас там вполне обычный город, я в молодости там была, там озеро есть старинное – Киово, и вокруг очень много чаек, просто куча… Говорят, это самая большая колония чаек в мире. Представляешь?
– Угу. – Я представил.
– Иногда, когда совсем одиноко, я вспоминаю тех чаек, – призналась тетя Женя. – Это была молодость, понимаешь? Молодость… Мы тогда совсем молодые были с Игорем… Он еще начальником не был… Поженились – надо в свадебное путешествие, а не на что толком. И решили просто по Подмосковью проехать. Вот такой у нас был подмосковный медовый месяц. И вот, помню, стоим мы с ним на берегу озера Киово, как вот Леха с Юлей, обнимаемся. – Тетя Женя поморщилась. – А вокруг – чайки, чайки… Кричат. И мы такие молодые, влюбленные… И Игорь еще такой ласковый, не то что теперь…
Тетя Женя очень откровенная какая-то. Или ей правда поговорить не с кем? Этот Игорь Яковлевич, наверное, всех ее подруг разогнал. С Лехой тоже особо не поговоришь – видно же, кроме «угу» особо ничего от него не добьешься. Еще и Юля эта… «Совсем мать не нужна стала». А тут я: свободные уши. Хотя я тоже в основном только «угу» да «ого»…
– А это собор Василия Блаженного! – показывала тетя Женя. – Знаешь, чем он знаменит?
– Угу, – говорю. – Царь приказал архитекторов ослепить, чтоб они такой же красивый дворец нигде никогда не построили.
– Ужас! – отзывается тетя Женя.
– Ага, – говорю, – бедные архитекторы. Нам учительница говорила, что «ослепить» означало ослепить золотом, типа – просто столько денег дать, чтоб им больше не надо было строительством зарабатывать никогда и строить такие же красивые дворцы.
– Это она вас пожалела, а то мало ли – может, кто впечатлительный сильно… – возразила тетя Женя. – На самом деле ослепить – это именно выколоть глаза. Вот так.
Мы стояли и смотрели на собор.
Думали.
Я думал: как все жестоко в этом мире. И какой царь жестокий. Ему такой собор отгрохали, а он нет чтобы спасибо сказать, взял и ослепил несчастных архитекторов! Хотя кто знает – может, спасибо он и сказал, а потом уж ослепил… Может, он вежливый был, хоть и тиран… Хотя вряд ли.
– А это знаешь кто? – Тетя Женя указала на памятник.
– Минин и Пожарский, – говорю.
– Точно, молодец!
Минин и Пожарский были все какие-то зеленые. Тетя Женя сказала, что это они так окислились. Памятники имеют свойство окисляться, и, возможно, скоро их отреставрируют, и они опять будут как новенькие. То есть не зеленые.
И Спасская башня, и Мавзолей, и могилы во всю стену – все это было интересно, но мне показалось, как-то мрачно. Если задуматься – главная площадь страны, а столько связано с ужасами и покойниками. И лежат они на главной площади, во главе с Лениным, и Лобное место это, опять же, где столько народу казнили… И собор Василия Блаженного, из-за которого строителям глаза выкололи… И я думал: как-то это неправильно. Что на главной площади страны все такое печальное и жуткое. Хотя, может, чего и не понимаю. Жизнь вообще штука сложная и противоречивая. Тем более в нашей стране, где столько всего было… Да и в мире-то все как сложно…
В общем, очень какие-то большие мысли стали лезть мне в голову, аж голова заболела. Но тетя Женя сказала, что голова может болеть от впечатлений, с непривычки, и надо зайти в какое-нибудь кафе, отойти немного и поесть.
Мы сидели в кафе, ели, и Леха с Юлей все что-то тихо переговаривались и хихикали, и Юля взглядывала то на тетю Женю, то на меня, то опускала голову, то краснела, то хихикала снова… Честно говоря, она уже и меня немного подбешивать начала. Представляю, каково тете Жене. И вроде хорошая эта Юля, но что-то в ней есть такое – очень беспокойное. Внутри. Внешне-то тихая, но слишком какая-то дерганая. И голубые глаза прям буравят, если прямо на тебя смотрит…
Мы ехали обратно, тетя Женя молчала, и Леха с Юлей молчали, Леха даже задремал, кажется… Ну да, им-то все это привычно, небось, сто раз на Красной площади были, это я весь впечатленный, а они…
Леха задремал и положил голову Юле на плечо. А второе Юлино плечо я чувствовал своим плечом. И так мы ехали, и тряслись, и наши с Юлей плечи прикасались, и было приятно немного, и я злился на себя, что мне приятно, ведь у меня есть моя любовь, и вообще Юля – чужая. Чужая – и потому, что Лехина, и потому, что – не моя! Вот чувствую, совсем не моя. И вроде – девчонка, и вроде – красивая, а будто мы совсем с разных планет.
Вот та, которая на перроне, хоть и тоже была с другой планеты – но я как будто сразу понял, что и я ведь, и я с другой планеты! Именно с ее планеты! Только она сейчас вернется на ту планету, а я останусь тут, с мамой, с Лайком, с бабочками вокруг лампы, с поездами туда-сюда, с голосом из громкоговорителя… И мне хорошо, конечно, будет, все-таки я привык к дому. Но планета моя – все-таки другая. Моя планета – это ЕЕ планета. А самой ее – нет. И не будет больше никогда.