Первым побуждением было ответить, что все в порядке, потом я вспомнила о своем решении быть с Калебом честной. Не успела я открыть рот и рассказать о подкасте, как в прихожую вошла тетя. Я сразу передумала откровенничать. Если она еще не знает о спецвыпуске про маму, то лучше пусть недобрым вестником выступит кто-нибудь другой, а не я.
— Я в порядке. — Ложь оказалась горьковатой на вкус. — Видимо, переусердствовала. Голова немного кружится. Приму горячий душ и сразу взбодрюсь.
— Не зря я сомневаюсь в пользе бега. — Тетя похлопала себя по мягкому животу.
— Ты нас всех переживешь, — с притворной веселостью сказала я. — Калеб, пойдем наверх, поможешь мне?
В спальне я плотно закрыла дверь и опустилась на кровать, борясь со слезами. Калеб сел рядом, под его весом матрас чуть прогнулся, мое бедро коснулось бедра Калеба, и я безотчетно опустила голову на его твердое плечо. Он, к моему огорчению, помедлил, затем все же прижал мою голову ладонью к себе и принялся ласково перебирать волосы.
— Я хочу быть честной, — приглушенно сообщила я в плечо Калеба. — Только боюсь твоей реакции.
Он напрягся, рука замерла.
— Реакции на что?
Я решительно вздохнула, села ровно, посмотрела Калебу в глаза. С горечью увидела в них настороженность, ощутила раскаяние за то, что дала повод в себе сомневаться. Загасила жгучую боль в сердце и начала:
— Утром Поппи Парнелл выложила специальный выпуск. Мне тяжело слушать каждую серию, сам понимаешь, — из самого страшного события моей жизни Поппи сделала всеобщее развлечение, — но сегодняшний выпуск был самым трудным.
Калеб сжал мою ладонь. Воодушевленная его поддержкой, я продолжала:
— Серия полностью про маму: ее детство, душевное здоровье, секту… Поппи могла бы рассказать про маму много разного, а рассказала лишь о ее сложностях и странностях. Очевидная попытка уйти от ответственности, ведь Поппи сыграла немалую роль в мамином самоубийстве. Она хочет выпутаться из неприятной ситуации и ради этого изображает маму сумасшедшей.
— Ох, Джо… — Калеб поморщился. — Представляю, каково тебе такое слушать…
— Это еще полбеды. Настоящая беда в том, что журналистка права. В известном смысле, по крайней мере. У мамы… имелись проблемы. Отчасти потому я тебе о ней и не рассказывала. Больно было…
Калеб медленно, нежно описывал большим пальцем круги на моей ладони.
— А сейчас хочешь рассказать?
Я нервно сглотнула, кивнула.
— Да. Если ты хочешь послушать.
— Конечно хочу, — негромко ответил Калеб.
Я поведала ему о маме все, что пришло на ум: о ее неземной красоте лесной нимфы, о волшебных играх, которые она устраивала для нас в хорошие дни, — и о днях плохих, когда мама запиралась в спальне или домике для игр. Я описала наш тринадцатый день рождения и испеченный мамой восхитительный трехъярусный торт с марципановыми фигурками; затем описала, как она расколотила все стаканы в буфете.
Закончила я с судорожным вздохом:
— Вдруг это передается по наследству?!
— Ты не превратишься в свою маму, любимая, — ласково заверил Калеб.
— А если превращусь? Ты меня бросишь?
— Нет, конечно.
— Нельзя ручаться, — покачала головой я.
— Послушай, милая, я не страдаю от заблуждения, будто ты у меня идеальная. Не идеальная. Ты пинаешься во сне, губишь все мои комнатные растения, и хозяйка из тебя та еще.
— А ты разбрасываешь вещи, узурпируешь пульт от телевизора, а читаешь такое, что сказать стыдно, — немедленно парировала я. — Ах да, еще я знаю про сигареты, которые ты прячешь в ящике с носками.
— Знаешь?.. — Калеб нахмурился. — Я, собственно, вел к тому, что я люблю тебя, со всеми твоими недостатками. В здравом уме, не в здравом — мне не важно, потому что любить тебя я буду всегда, несмотря ни на что. — Он криво улыбнулся. — Надеюсь, и ты меня не разлюбишь, хоть я, как выяснилось, неряшливый, эгоистичный, невежественный курильщик.
— Конечно не разлюблю! — По щекам побежали слезы. — Перечисленные тобой мелкие изъяны лишь доказывают, что ты совершенно не представляешь, о чем я. Я говорю о настоящем мраке, Калеб. Ты не можешь ручаться, что по-прежнему будешь меня любить. Ты не представляешь…
— Не забывай — на днях я выяснил, что ты много лет мне лгала. Тем не менее я здесь и признаюсь тебе в любви. Думаю, правильно будет сказать — у меня это всерьез и надолго. Несмотря ни на что. Какая бы беда ни грянула, мы переживем ее вместе. Я тебя очень сильно люблю, Джо.
Внутри у меня прорвало плотину, и я с рыданиями бросилась Калебу на шею.
— И я тебя люблю! Не знаю, чем я тебя заслужила, но обещаю, что всю оставшуюся жизнь буду заглаживать свою вину перед тобой.
— Ничего ты не должна заглаживать, — тихонько проговорил он мне в шею. — Только будь со мной честной. Больше я ни о чем не прошу.
