В двери появляется племянник, тонкий, нескладный юнец с детским еще личиком и кислым выражением на нем.
— Здрасьте, — говорит он мне без всякого выражения.
— Привет, Митяй, — приветствую его. — С праздником! Грызешь науки?
— Не грызу, а только облизываю, — снисходительно отвечает он.
— Вмажем по чаю в честь Христовой Пасхи?
— Садись с нами, — поддерживает меня Татьяна.
Митя оглядывает нас оценивающе, и на лице — легкая досада: явно мы все для него — безнадежное старичье.
— Не хочу, — капризно заявляет он, шагает к столу, бесцеремонно выбирает в горке пирогов самый румяный и удаляется.
Пьем чай. Мама расспрашивает меня про Игоря и Ирину: как они, почему не пришли? Я передаю несуществующие приветы от них, рассказываю о них сведения двухмесячной давности и думаю о том, что Ирина молодец: держит слово, и мне не надо сейчас объясняться откровенно. Только замечаю: Таня кривит губы, опускает глаза. Значит, знает… Хотя никогда они с Ириной не дружили — были отношения двух суверенных держав на уровне дипломатических посланий: несовпадение характеров, гордыня и амбиции…
Обсудили с Таней, когда и как отвезти матушку в деревню.
В общем, навестил; на душе отлегло. И пирогов заодно наелся… Таня вышла со мной на улицу — проводить до остановки, но пробродили больше часа, не замечая погоды. Впрочем, я сразу понял, отчего она увязалась: выведать о моих проблемах. И точно: только вышли — накинулась:
— Ну, чего ты там натворил?
— Уже доложено? — спросил я.
— Не доложено, а сама догадалась, когда по телефону с ней говорила. Что, седина — в бороду?..
— Да не то, Таня. Что-то же должно у человека меняться? Это вот и есть ощущение жизни, а иначе — болото; начинаешь или звереть, или болеть.
— Извини, Вовка, но эта болезнь называется "кобелизм", а красиво объяснять ее вы умеете!
— Не сердись, но не знаю, как объяснить иначе… Накапливается что-то такое, что требует развязки. Не убивать же друг друга — вот и приходится тихо исчезать, на время или навсегда. Понимаю, что банально, но жизнь, Таня, такая короткая!
— Ну, хорошо, — сказала она раздраженно, — вам нужны изменения, вы звереете, а нам-то куда деться? Какой шанс при этом ты оставляешь, скажем, женщине с детьми, с матерью на руках? Тебя это не колышет?
— Не знаю, Тань. Просто отвечаю на твой вопрос про седину в бороду.
— И что, разводиться намерен?
— Ничего пока не знаю.
— Кто ж твоя избранница?
— Просто женщина. Молодая.
— Да уж понятно, что не старая!
— Замужняя, с шестилетней дочкой… Скажи — ты ведь знаешь меня лучше всех: я что, черствый, злобный?.. Всё у нас с Ириной много лет было нормально, но я устал от нормальности!.. Все ведь в сравнении познается; теперь, когда я с Надеждой — впервые понял, что значит быть добрым, нежным, искренним. Я и не подозревал, что это такое, а теперь ношу это в себе как праздник и с ужасом думаю, что прожил бы жизнь и не узнал!
— И кто виноват, что не знал?
— Я сам, хочешь сказать? Но, Таня, значит, это во мне было, только не разбуженное — я ж не мог преобразиться мгновенно? Да если даже у нас с Надей ничего не получится — я буду до конца жизни благодарен ей уже за это. Теперь смотрю на людей и жалею их — девяносто девять из ста знать не знают про этот секрет! Боюсь, Таня, что и у вас с мужем то же самое, что и у этих девяносто девяти; поэтому он и прячется в гараже, и у детей наших будет то же самое, и мама наша прожила жизнь, не подозревая об этом. Какие мы все заскорузлые!
— И где же вы встречаетесь?
— Да мы уже не встречаемся — живем.
— Ой, дура-ак!
— Возможно… Может, и не выдержим, но пока что нам хорошо.
— Берегись, — сказала она. — Ирина может вам какую-нибудь гадость сделать: по-моему, наводит справки о ней.
— Да пусть наводит — мы ж не можем в лесу прятаться…
* * *
Вернулся к Павловским, а у них полным ходом — застолье. Народу! Кажется, уже выпили по второй; шум-гам, говорят все сразу. И Ты здесь: сидишь в самой середке, зажатая между мужчин. Увидела меня — машешь рукой: "Давай сюда!" Однако стульев свободных нет; Борис побежал, принес, и я кое-как втиснулся рядом с Тобой.
Люблю окунуться в такое вот чисто русское застолье: многолюдное, шумно-пьяное, — за то, наверное, что оно своим жаром компенсирует холод погоды — или некую бесформенность характера и неотчетливость темперамента?.. И я, с удовольствием вливаясь в застолье, наваливаю себе в тарелку — после вкуснющих-то пирогов! — непритязательный винегрет, вареную картошку, котлету, соленый огурец и наполняю рюмку водкой.
— Как съездил, милый? — спрашиваешь Ты, склоняясь ко мне.
— Нормально. А Ты?
— Мои в своем репертуаре: пьют, — скорбно качаешь Ты головой. — Заставляли с ними выпить — еле отвязалась. Приезжаю — тут дым коромыслом, а тебя нет… Я своим сказала про тебя.
— Как восприняли?
— А-а, — махнула рукой. — Им — до лампочки!
В конце стола кто-то встает и провозглашает:
— Третий тост — за любовь! — и все энергично поддерживают его и дружно чокаются; мы с Тобой перемигиваемся и под сурдинку чокаемся вдвоем: мы-то знаем, что этот тост — наш с Тобой.
