Странно: пьянею от одной рюмки — оттого, видно, что кругом пьяно-расслабленно галдят, хохочут: у меня тоже уже заплетается язык, мне беспричинно-весело. Оглядываю сотрапезников: о, да здесь полно знакомых!
Но вот наметился перерыв в застолье; кое-кто ушел курить, стало просторнее; остальные начали пересаживаться, и порядок за столом сломался.
Начались танцы. Тебя тотчас пригласили, а я разговорился со знакомым. Потом снова все сидели за столом, ели и пили, и снова танцевали, и снова сидели, и все, в том числе и я, пьянели и теряли счет времени, и всё окончательно перепуталось: то я сидел с Тобой, то с кем-то разговаривал и видел Тебя танцующей, и замечал, как сатанеют глаза мужчин, глядящих на Тебя, танцующую; то сам танцевал со Станиславой, уже немного пьяненькой, и отпускал ей невинные комплименты, восхищаясь ее умением собрать эту разношерстную компанию.
И вот, когда все до одного танцевали, Станислава взяла меня за руку, шепнула: "Пойдем, что-то скажу!" — увлекла за собой в ванную и закрыла дверь на защелку, а я улыбался и ждал: когда она, наконец, скажет? Она приложила палец к губам, чтоб я вел себя тихо, и я кивнул, все же подозревая какой-то подвох. Она деловито сняла и положила на полку свои очки, закинула руки мне за шею, привлекла к себе и впилась в мои губы. Я стоял, растерянный, стараясь прийти в себя, не зная, что делать — мне все казалось, что это шутка, розыгрыш, что сейчас начнется главное. Однако она, стесненно дыша в поцелуе и не прерывая его, видя мою растерянность, взяла мою висящую руку и положила себе на бедро; тут только до меня дошло, что это уже всерьез, и отдернул руку.
Теперь она ничего не поняла: прервав поцелуй и не выпуская меня из объятий, зашептала, дыша на меня вином и запахом сигарет:
— Чего ты боишься? Не бойся!
"Да вы что? — хотелось мне выпалить, оттолкнув ее. — Вы ошиблись — я не удовлетворяю капризов пьяных дам!" — но это было бы, наверное, все-таки ударом ниже пояса; вместо этого я, стоя с повисшими руками, пробормотал:
— Знаете, я как-то не готов.
Она, наконец, разомкнула свои объятия и, близоруко глядя на меня вблизи, весьма ядовито усмехнулась. Затем взяла снова свои очки и, протирая их висящим тут полотенцем, сказала:
— Я ведь пошутила, а вы приняли всерьез? Проверила на стойкость: так ли уж вы ее любите?.. Знаете что? Вы с ней заражаете нас своими флюидами эроса: это такая зараза! — посмотрите, как у всех глаза горят, как все хотят целоваться и делать глупости… Вокруг вас с ней какие-то огненные ореолы. Хочется, знаете, погреться возле этого огня, — она надела очки и продолжила, уже жестковато: — Вы сейчас выйдете, а я — попозже, чтоб никто не заметил…
Я вышел и побрел искать Тебя.
Танцы кончились; везде толклись люди: в спальне кто-то кого-то жадно целовал, в кухне пели под гитару, на лестнице курили, ссорились и выясняли отношения. Я нашел Тебя в гостиной в окружении нескольких мужчин и кинулся к Тебе, как тонущий — к спасательному кругу.
— Милый, а я тебя совсем потеряла! — сказала Ты, увидев меня.
— Я в ванной был — смочил лицо водой, а то опьянел, — соврал я.
— Представляешь?.. — хотела Ты что-то сказать, взволнованная, взяв меня за руку и уводя из этой толкучки. Наконец, мы забрались в спальню, спугнув целующихся, и, оставшись одни, встали у окна.
— Представляешь, какой Борис нахал? — наконец, сказала Ты шепотом. — Пристает и предлагает нам с тобой поменяться партнерами!
— Как "поменяться"? — не понял я.
— Милый, ты что, совсем? — покрутила Ты пальцем у виска. — Чтобы я с ним спала, а ты со Станиславой! Представляешь? Кстати, — сказала Ты, притронувшись пальцем к моей нижней губе, — у тебя тут кровь, что ли?
— Да? Это я за столом нечаянно прикусил, — соврал я, зализывая губу. Про Станиславин поцелуй, который горел на губах, как змеиный укус, говорить не хотелось. Однако Ты не заметила моего вранья — Ты не желала ничего замечать, трогательно и свято веря каждому моему слову. — Да-а, мы тут — как в мышеловке, — сказал я, обняв Тебя и, наконец, успокаиваясь. — Просто нам надо держаться вместе, и никто нам будет не страшен. И надо искать жилье — теперь Ты поняла?
— Да, милый, ты, как всегда, прав! — ответила Ты.
И мы, напуганные хрупкостью нашего единства, весь вечер, до самого конца, уже держались вместе.
А застолье длилось и длилось… Кто-то спился с круга и лежал в лежку на диване; какая-то женщина начала визжать и бить по лицу мужчину, а ее держали и уговаривали…
Знатным удалось той весной у Павловских пасхальное пиршество!..
А вопрос о том, куда от них уходить, вскоре решился сам собой — нам с Тобой тогда на удивление часто везло.
9
Несколько дней спустя я забрел в мастерскую к Артему… Люблю его за бесконечное трудолюбие, из которого его ничто не может выбить; даже после редких похмелий, чертыхаясь и глотая таблетки цитрамона, он возится до ночи — правда, лишь натягивая и грунтуя холсты или затевая уборку.
