Я злоупотребляю дружбой с ним: на меня хорошо действует сама атмосфера его мастерской, когда нет настроения или что-то не клеится. Он встречает меня ворохами новых работ, а я вглядываюсь в него, невысокого, сутулого, стриженого, и гадаю: где, в какой части его тела таится та сила, что подвигает его на такую неистовую работу?.. Вот и сейчас: едва открыл мне — и: "Извини, — кричит, — я кладу последние мазки!" — и опять бегом к мольберту, и уже оттуда командует мне раздеться, включить электросамовар, подсказывает, какие манипуляции проделать с чайником, а пока чай настаивается — еще заставляет просмотреть его новые работы.
Надо сказать, он тоже извлекает пользу из отношений: позволяет, даже поощряет его критиковать, что большая редкость среди художников; правда, я не замечал, чтобы он хоть раз исправил что-то после моей критики, однако слушает внимательно — моя критика, кажется, просто позволяет ему посмотреть на свои работы чуть-чуть со стороны…
В детстве и юности я сам рисовал и мазал красками, так что чутье, которое придает мне наглости критиковать его работы, у меня, видимо, все же есть, и я стараюсь быть честным. И знаю, что я у него гость не из последних: когда сижу с ним, а кто-то в это время набивается по телефону в гости — он неизменно отвечает: "Извини, но я сейчас занят!"…
Он оставляет, наконец, мольберт, подсаживается, и мы пьем густой терпкий чай с медом и брусникой. Он, уже зная о моих сердечных проблемах, спрашивает, что у меня нового, и я отвечаю, без всякого, впрочем, нытья, что живу пока с дамой сердца у знакомых и ищу жилье.
— Слушай! — приходит ему в голову. — А ты бы мог пожить в такой же вот мастерской, вроде моей? Там и электроплита, и ванная есть!
— Спрашиваешь! — усмехаюсь я. — Без колебаний… — я уж не объясняю, что для меня нет ничего благовонней запаха хорошей олифы и сосновых реек. — Только — в чьей мастерской?
— Художника Коляду знаешь?
Я расхохотался — кто ж в городе не знает Коляду! У него и имя есть, но зовут его только по фамилии, весьма, видно, точно данной его предкам и означающей озорное святочно-полуязыческое действо. Кто ж не знает Коляду, это дикое лохматое вместилище если не всех, то доброй дюжины пороков: пьянства, сквернословия, склонности к скандалам и проч.! И каков он в жизни — таков и в своем художестве: противник всяких правил, скандалист и насмешник. Но, насколько мне известно, Коляда своим хамством и насмешками нажил в городе столько врагов, что сбежал от них в другой город, а там, не убоявшись его нрава, его прибрала к рукам какая-то особа женского пола, и он, будто бы, этой особой был отмыт, подстрижен, остепенился и, что совсем уж невероятно, пустил там корни в виде родного дитяти.
— Да как же мне не знать Коляду, если ты же меня с ним и знакомил когда-то? — отвечаю я Артему. — А причем здесь он?
— А при том, — ответил мне Артем, — что он оставил здесь мастерскую и не хочет ее терять. И, по своей наглости, пользуясь тем, что мы вместе учились, оставил мне ключи и навязал роль смотрителя при ней. А так как я всё привык делать как следует, то мне приходится каждую неделю ездить туда и проверять, не залезли ли воры и не текут ли краны. Вот я и подумал…
— А если я буду жить там не один?
— Места хватит. Мы ему позвоним, и ты дашь ему слово, что ничего не пропадет. Он будет брыкаться, но я его уломаю.
— А чего брыкаться? Украду его работы? — рассмеялся я, припоминая его холсты на выставках, такие же непричесанные, как он сам.
— Э-э, не скажи! — покачал головой Артем. — Там есть за что бояться. Он только с виду шут гороховый, а на самом-то деле у него там такая коллекция икон, которой позавидует любой музей. Когда народ в своем озверении пропивал Христа, наш музей всё ждал: авось и им принесут, — а он ходил по деревням с мешком и собирал. Причем, заметь, ни одной не пропил, хотя моментов имел достаточно… Я это к тому, чтоб ты знал, с чем будешь иметь дело…
Деваться некуда — я согласился, и Артем тотчас принялся звонить.
Мы нашли Коляду по телефону лишь часа через три, и за десять минут все было утрясено; мне он только дал подробные инструкции, как устроиться, чтоб не тревожить его картин и сундуков, и Артем тут же повез меня показать мастерскую.
Она была далеко, на окраине, и представляла собой просторное полуподвальное помещение в пятиэтажном доме.
Она состояла из двух больших помещений; одно служило прихожей, кухней и складом одновременно; один угол его занимали поставленные один на другой старинные сундуки с навесными замками; в другом углу стоймя стояли доски, рейки, металлические уголки, в третьем — электроплита, стол, кухонный шкаф и полки с кое-какой посудой, а вдоль одной из стен громоздился стеллаж, забитый картинами, рамами, подрамниками, коробками, кипами картона и свертками холста… Второе, более просторное помещение и было собственно мастерской; все стены в ней занимали прислоненные лицом к стенам картины разных размеров, посреди комнаты стоял пустой мольберт, а в углу — низкая, покрытая цветной узорчатой кошмой продавленная лежанка.
