Действительно, были в мастерской и ванная, и уборная, и горячая с холодной вода: заходи и живи, — если б только… Дело в том, что весь свободный от картин и стеллажей пол был почти сплошь загроможден ящиками, набитыми чем-то мешками и корзинами, а меж ними какой только хлам ни валялся: битые цветные стекла, сорванные с изб старые резные наличники; в одном углу лежала груда бараньих, козлиных и оленьих рогов с черепами, в собрании которых угадывалась неряшливая, но — коллекция; окна задрапированы рваной кисеей, больше похожей на обрывки паутины, с пыльными портьерами по бокам; и везде — пустые банки из-под красок и консервов, пивные и винные бутылки, а свободные ото всего этого участки пола покрыты таким слоем пыли, что на ней отчетливо виднелись тропинки, протоптанные к наиболее посещаемым здесь местам: мольберту, лежанке, электроплите и в уборную. Берендеево царство пауков и тараканов…
Артем поглядывал на меня с сомнением: соглашусь ли я жить в этаком бедламе? Сам он относился к Колядиному разгильдяйству спокойно, но сейчас смотрел на мастерскую моими глазами — ему хотелось и помочь мне, и сбыть, наконец, навязанную ему обязанность смотрителя. А мне выбирать было не из чего, и грязь меня не пугала. Главное, здесь просторно, и сквозь вонь затхлости пробиваются стойкие запахи олифы и сосновых реек. А Тебя я надеялся уговорить. Мы с Артемом посовещались, что и как подвинуть и рассовать, чтоб не наносить ущерба Колядиным богатствам, ударили по рукам, и он отдал мне ключи.
А на следующий день я привез туда Тебя.
* * *
Честно говоря, я вез Тебя с тайным страхом и не стал заранее ни в чем убеждать — сказал только, что там грязно и придется поработать.
Ты осторожно, чтоб не запачкаться, молча бродила по мастерской, все внимательно рассматривала, а я рассказывал, что и как тут можно убрать и подвинуть, и все поглядывал на Тебя, не в силах ничего угадать по Твоему лицу: оно было непроницаемо. А у меня сердце падало от Твоего молчания.
Когда же закончили осмотр, включая и безбожно залитые красками и грязью ванну, раковину и унитаз, и кухонный угол с грязными до черноты электроплитой и мойкой, — Ты, наконец, остановилась перевести дух.
— И что? — нарушила Ты, наконец, молчание. — Когда мы все это уберем, мы можем здесь жить?
— Д-д-а-а, разум-меется, — неуверенно ответил я.
— Прекрасно! — вдруг воскликнула Ты и неожиданно улыбнулась. — Конечно, мы будем здесь жить!
Я облегченно вздохнул и, не удержавшись, обнял Тебя и расцеловал, и мы, держась за руки, пустились в пляс, крича наперебой:
— Ура-а! Мы будем здесь жить! У нас будет свое жильё-ё!
— Я сейчас же хочу начать хозяйничать. Можно? — заявила Ты.
— Отныне все здесь к Твоим услугам! — простер я руки.
Ты прошла в кухонный угол, осмотрела шкафчик и полки, нашла, наполнила водой и поставила на электроплиту закопченный, не раз, видно, бывавший в таежных походах чайник, отмыла две щербатых фарфоровых чашки и даже нашла в жестяной банке чайную заварку. Мы заварили чай, сели за шаткий столик, налили по чашке и, чокнувшись ими, провозгласили тост:
— За наш новый приют!
Мы пили чай, советовались и спорили, как организовать уборку; то я, то Ты вскакивали, бегали по комнатам и, размахивая руками, показывали, куда что подвинуть, поставить и как разместить…
* * *
Следующий день была суббота. Все наши вещи уместились в Твоем чемодане и взятой в магазине большой картонной коробке — у меня даже своего чемодана не было. Мы погрузились в Борисов "жигуль" и вчетвером отправились в мастерскую — Боря со Станиславой взялись нам помочь устроиться.
Два дня с утра до вечера мы в восемь рук приводили в порядок помещение, и, наконец, к вечеру в воскресенье оно приобрело достойный вид: штабели ящиков, узлов и мешков компактно сложены и задрапированы холстом; стены, оттертые от пыли, приобрели близкий к белому цвет; окна, в которые теперь щедро било вечернее солнце, сияли чистыми стеклами; выстиранные и выглаженные шторы имели вид вполне пристойный, а пол, как оказалось после тщательного мытья, оказался выкрашенным светло-серой краской, что делало помещение еще светлей и просторней.
Перебирая картины, мы все их, разумеется, рассмотрели; писал Коляда грубо и размашисто; были там и портреты, и городские пейзажи, и букеты, и женская
Ты решила забрать Алену сюда; договорились, что обитать она будет в мастерской: там светлее, — а сами разместились в проходной комнате.
