В пионерлагере Алена была впервые, многое ей там пока что нравилось, и ехать с нами она наотрез отказалась: назавтра к ней обещала приехать бабушка с папиной стороны и забрать ее на дачу — так что на ближайшие две недели Ты насчет нее была спокойна. Побыв с нею, пока не надоели ей, мы помчались дальше… И только к вечеру добрались до желанного озера.
Оказывается, не зря Павловские столько о нем рассказывали; мы подъехали к нему с северной, степной стороны совсем неожиданно: перевалили через увал, и оно распахнулось перед нами во все стороны. Борис свернул с дороги и поехал прямиком к воде. Голый, без единого куста, полого уходящий в воду берег был истоптан скотом. Поверхность воды — настолько неподвижна, что противоположный берег километрах в пяти, холмы за полосой леса на том берегу и висящие высоко над холмами розовые на закате облака и выцветшее от жары небо отражались в воде без малейшего искажения; на воде расходились слабые круги от всплесков. Рыба!.. После долгого сидения в душной машине тянуло скорей в воду; но Борис расслабиться не позволил:
— Да вы что! Нам еще ехать и ехать — во-он туда! — показал он рукой в противоположный берег. Успели только разуться, зайти в воду, чтобы остудить ноги, влезли затем в машину и помчались дальше.
В восточном углу озера притаилась рыбачья деревушка. Миновав ее, въехали в березовый лес. Дорога превратилась в сплошные колдобины, и только благодаря Борисову мастерству мы умудрялись ехать вперед. Сквозь березовые стволы виднелась вода, а на ее фоне — палатки и дымы костров.
— И не жалко тебе рвать машину? — решилась, наконец, Ты спросить Бориса. — По-моему, места хватит всем — зачем так далеко?
— Здесь у каждого свое место. Могут и по шее…
Оставалось ждать, пока он, наконец, не довез нас до "своего" места. Зато дальше нас уже никого не было.
Выбравшись из машины, мы с Тобой радовались всему: вечеру, тишине, цветочным полянам среди берез, голубизне воды, — а Павловские посмеивались над нашими восторгами. Место и в самом деле было прекрасным: небольшой залив с реденьким камышом по колено в воде; обрывистый бережок, а между обрывом и водой — узкая полоса песчаного пляжа; недалеко от нас с обрыва клонилась к воде толстая береза с висячими ветвями.
Наскоро искупавшись, запалили костер и начали обустраивать бивуак; и пока мы с Борисом ставили палатки, натягивали тент над раскладным столом, расчищали старую яму-погреб и таскали сушняк — вы со Станиславой взялись готовить ужин. Да не просто ужин — решено было отметить начало отпускного сезона добротным застольем.
И, в конце концов, это застолье было нами осуществлено, уже в сумерках, необычайно теплых, при интенсивном розово-лиловом свете, оставшемся после заката солнца и окрасившем и степь на том берегу, и воду, которая теперь будто кипела от рыбьих всплесков. Мы хмелели от обильного возлияния и радовались благодати лета, этому лиловому свету, рыбьим всплескам, огню костра. Казалось, лучше уже и не бывает: дальше — переизбыток.
А меж тем вечер, перетекая в душную ночь, все темнел и темнел, из лилового превращаясь в чернильно-фиолетовый. Мы с Тобой еще удивились: какие здесь темные ночи! — а Борис сказал:
— Дождь будет. Слышите — где-то гром гремит?
— Да это реактивный самолет! — сказал кто-то из нас.
— Нет, это гром, — возразил он. — И рыба играет, как очумелая.
Мы все посмотрели на небо; там были только лиловые облака, такие неподвижные, что мы засомневались в его предсказании — тем более что меж них поблескивали, отражаясь в зеркальной воде, звезды.
Я устал от бесконечного дня, хотелось в палатку, а Ты никак не желала уходить из этого великолепия, и мы с Тобой все сидели и сидели у костра, пока, наконец, не сморило и Тебя.
В палатке было так душно, что, лежа на расстеленном спальнике, пришлось снимать с себя все. Распахивать палатку не давали комары; теперь мы завидовали тем, кто ночевал на степном берегу — там тоже рдели огоньки костров… Мы лежали, свободно растянувшись после любовных игр, и я, посмеиваясь, напомнил Тебе, что уже и послезавтра прошло, а у нас — опять никакой возможности зачать ребенка…
* * *
Разбудил нас среди ночи страшный раскат грома прямо над головой. Палатку сотрясало ветром. Один из порывов, видно, оборвал растяжку — палатка мешковато провисла и хлопала. И все это — в кромешной тьме, прерываемой блеском молний. Я оделся наощупь, благо одежду положил под голову, а Ты беспомощно шарила по палатке и хныкала:
— Где моя майка? Куда она делась?
— Подожди, сейчас возьму фонарь у Павловских, — сказал я и вылез наружу — вечером мы спохватились, что забыли захватить свой фонарь…
Снаружи едва виднелось; налетал порывами ураганный ветер, гоня по земле искры из полупотухшего костра; хлюпала под берегом волна и угрожающе мотались вверху вершины берез. Павловские были уже на ногах.
— Давайте всё из палатки под тент: гроза идет! — скомандовал мне Борис; он был в одних шортах.
— Сейчас, — ответил я. — Дай фонарик!
